Звёзды в оконцах вдруг стали такими большими, словно кто-то поднёс их вплотную к оконным решёткам.
– Может так жить человек? – спросил Пилат непонятно кого.
Писарь смущённо пробормотал:
– Не знаю…
А Бар-Авва обрадовался: римлянин шутит, это хороший знак! И решил тоже не молчать.
– Побольше бы таких, и у нас, воров, была бы весёлая жизнь! Сиди и жди, а тебе всё само в руки валится! И воровать бы не пришлось – зачем? Хорошая жизнь, даже очень! – добавил он туда, где виднелась тень начальника.
– Вот-вот, и воровства бы не было, и грабежей, и убийств… И все жили бы тихо-мирно, по совести… – согласилась тень Пилата. – А ты мог бы так жить?
Бар-Авва удивился:
– Я? Так? Никого не обижать? Девок не тискать? Всех прощать? Нет, не мог бы! Да и нельзя мне уже после всего и всякого… Звание не позволяет.
Но Пилат возразил:
– А он говорит, всем можно начать жить праведно, даже самым лютым, закоренелым и отпетым, вот как ты, например…
– Или ты, – нагло ответил вор и запанибратски добавил: – Ты ведь в своём германском легионе тоже не маслобойней ведал! Все мы такие!
– Но всем можно начать сначала, говорит он, – веско повторил Пилат.
– Кто всю эту чепуху мелет? – позванивая кандалами, спросил Бар-Авва, но вопрос остался без ответа.
Солдат внёс факел. От яркого света все сощурились. Прокуратор осведомился, привезли ли Иешуа.
– Во дворе уже. Скоро будет.
Пилат оживился.
– Факел сюда… Поближе… А этого убрать с глаз долой! Ты обречён! – холодно предупредил он Бар-Авву, но что-то вспомнил: – Ты, вор, ведь тоже галилеянин?
Бар-Авва напрягся.
– Да, начальник, я родом из Галилеи. Вся моя родня оттуда. А что? Меня там все знают. И я всех знаю!
Пилат гнул дальше:
– Правда ли, что на вашем языке “Галилея” означает “земля варваров”?
– А как же! Давили нас всегда, гоняли, чужаками называли! – подхватил вор, надеясь, что у римлянина есть тайные дела в Галилее, где могла бы понадобиться его помощь. – За собак почитали! Если галиль, то ты никто, не человек уже! Запрещено покупать у нас, ночевать, обедать, даже здороваться с нами! Каково такое терпеть? Вот и стал вором, чтобы гордость не потерять, – спешил Бар-Авва, надеясь разжалобить римлянина. – Наречие наше другое. Нас мало кто понимает. И разные люди у нас живут. А ты спроси про меня в синедрионе, они скажут, каков я в дружбе! Почему на меня всякую напраслину наговаривают? Где такой закон, чтобы без закона судить? – расшумелся Бар-Авва, но Пилат оборвал его:
– С тобой-то как раз обойдутся по закону!
И, отвернувшись от вора, тихим шёпотом приказал что-то писарю. Бар-Авва, поняв, что всё кончено, крикливо и грязно выругался. И зашагал из претории широким шагом, словно был свободен от цепей, за концы которых дёргали солдаты:
– Куда, зверь? Медленнее!
В подвале ничего не изменилось, только вонь стала сильнее, свет слабее, а воздух гуще. В сизой мгле карманник Гестас бродил из угла в угол, сгорбившись как пеликан. Нигер лежал плашмя, в поту и блевотине.
– Почему не убрал? – Бар-Авва сурово пнул щипача. – Этот кончается, но ты живой ещё?
– Воды нет, как убрать? Тут – всё! Его самого убирать пора. Что сказали? – спросил Гестас без особой надежды.
– Ничего. Ничего не понятно. Убрать надо. Стучи в дверь!
На стук никто не явился. Воды оставалось на одного. Бар-Авва забрал плошку с водой себе. Гестас, послонявшись, завалился на солому. Вор, качая головой: “И перед казнью будет дрыхнуть!” – уселся на корточки возле двери, из-под которой пробивалась острая струйка живого воздуха. Затих. Смотрел на Нигера, думая неизвестно о чём и о ком: “Вот и жизни конец, собака ты шелудивая…”
Каиафа и Бар-авва
В подвале дворца первосвященника ночь шла к утру.
Щипач Гестас по-лисьи, в клубке, похрапывал на земле. Нигер царапал в агонии грудь, шею, живот. А Бар-Авва обдумывал своё несчастье и угрозы прокуратора. Убеждаясь, что выхода нет, он то впадал в молчаливую ярость, то успокаивал себя тем, что нужно время, чтобы подкупить стражу, уломать её на побег. А бежать из этих подвалов трудно! Двор полон охраны, дома вокруг дворца под охраной! И где брат Молчун? Взят или на воле?
Под утро дверь приоткрылась.
– Бар-Авва! – пробежал сквозняком шёпот. – Очнись!
– Я! – быстро и ясно отозвался тот, как будто вовсе не спал. Подскочил к двери. – Кто? Что?
– Выходи!
Дверь выпустила Бар-Авву наружу, к двум фигурам в плащах.
– Пошли. Быстрей!
Фигуры двинулись скорым шагом, одна – впереди вора, другая – позади. Вор заспешил, одновременно и боясь смерти сзади, и надеясь на неизвестное чудо впереди. Он шёл как во сне мимо влажных стен, глухих дверей с засовами, мимо молчащих солдат в нишах. Сзади шаркали шаги замыкающего. Вот поднялись из подвала. Распахнута дверь в угловую комнату. Жестом приказано входить.
У мраморного столика, при семи светильниках, сидел Каиафа. Худое верблюжье лицо. Впалые щёки. Мелкие глаза с черепашьими веками. Тиара. Чёрная накидка поверх белого балахона. Руки скрещены. На столике – пергамент и калам.
Первосвященник, не шевелясь, подбородком презрительно указал вору на скамью у столика.
– Ты знаешь, что всеми ненавидим. Когда ты входишь в дом, все хотят выйти из него. Когда ты выходишь, все вздыхают с облегчением. Никто не хочет дышать с тобой одним воздухом. Ты – скорпион, к которому не прикасаются, чтобы избежать яда!
Бар-Авва, слушая вполуха, вдруг успокоился: что-то этому верховному куму надо, раз начал про пауков рассказывать! Подмывало спросить, что делал этот начальник саддукеев ранним утром возле Силоама при их последней встрече, – небось от своих гаремных мальчиков шёл! Но вместо этого состроил покорное лицо и сложил на коленях большие кисти в единый громадный кулак.
Каиафа уставился ему в лоб:
– Ты губитель тел. Но ты нужен нам сейчас больше, чем тот, другой… Надо на Пасху спасти тебя, а не его. Но есть препона – римлянин, Пилат. И его супруга, Клавдия Прокула, всюду свой нос сующая… – Каиафа неодобрительно пожевал губами. – Она вставляет в колёса не палки, а брёвна. Но я придумал, как обойти эти завалы.
– Как? Я всё сделаю! Всё отдам, только спаси! Выпусти! – зашептал вор. – Ты же знаешь, у меня есть много, очень много чего…
– Нет, не так… Римлянину золота не надо, он богат, от нас денег не берёт. Нам надлежит сделать по-другому. – Каиафа выпростал руки из-под накидки. – У тебя есть имя и власть среди вашего сброда. Сделай так, чтобы в день суда на Гаввафе был только твой чёрный воровской мир, – и все будут спасены. – И веско повторил: – И ты, и я, и все остальные будут спасены!
– Чёрный мир? Воры? – не понял Бар-Авва.
Первосвященник поморщился:
– Да, да! Снаряди своих дружков по Иерусалиму: пусть ходят, подкупают, запугивают, не пускают простой народ на Гаввафу, лобное место, а туда в день Пасхи приведи своих воров и разбойников, всех ваших! – Он провёл узкой ладонью перед грудью вора, будто хотел разрезать её. – Пусть в эту проклятую пятницу на Гаввафе будет только воровской мир! Так решил Аннан.
– Зачем? – не понял Бар-Авва, подумав: “Всех разом взять хотят?”
Каиафа вздохнул, пошевелил тонкими длинными пальцами (на одном блестел опал в серебре, весьма знакомый Бар-Авве). Терпеливо стал объяснять:
– Пилат приговорил тебя к смерти. По нашему закону, на Пасху одного из приговорённых народ должен отпустить. Когда у народа спросят: “Кого отпустить?” – пусть твои воры и разбойники кричат: “Бар-Авву пусти!” – и всё, дело сделано, обязаны отпустить!
Тут до вора дошло.
– Меня? Отпустить? Воры попросят?
Каиафа кивнул:
– Да, тебя. И жабы будут довольны, и болото осушено. Мы тебя спасём, а ты нас… – добавил он что-то непонятное, но вор не стал вникать. – Бери калам, пиши своему брату Молчуну, что ему надлежит делать. Пиши сам, своей рукой. Письмо он получит через час, он уже на свободе, ждёт твоего приказа. А дальше – ваша забота. Мои люди тоже помогут, если надо.
Бар-Авва схватил пергамент, нацарапал: “Брату Молчуну, здравствовать! Пойди на Кедрон, вырой золото, подкупи, подмасли, запугай работяг, чтоб на Пасху не шли на лобное место, а туда приведи всех наших на сходку. Когда спросят, кого пустить, пусть все кричат меня. Твой брат Бар-Авва”.
Каиафа брезгливо взял письмо, разомкнул узкогубую скважину рта:
– Теперь надейся и жди. Молись своему Сатанаилу, чтобы всё было сделано вовремя и правильно.
И, спрятав письмо под накидку, важно выплыл из комнаты – длинный, худой, уверенный в себе, гордый даже со спины. Вместо него в проёме возникли провожатые. Вор поднялся. Ему жестами приказали выходить.
Коридор миновали быстро. Солдаты в нише ели утреннюю похлебку. Бар-Авва стал жадно внюхиваться в запахи еды, хотя до этого думать о ней не мог. Радость будоражила, подгоняла, распирала. Он так спешил, что наткнулся на переднюю фигуру. Та обернулась и молча показала кинжал. Узнав по плащам синедрионских слуг, вор отпрянул от тесака, а шедший сзади больно ткнул его в спину: “Вперёд!” Зачем шебуршиться? Он, Бар-Авва, скоро будет на свободе, а они, шныри червивые, сдохнут тут, под землёй! Какая разница, с какой стороны решёток гнить? Им – тюрьма и смерть, ему – воля и жизнь!
Остановились. Фигура обернулась, с шорохом вытаскивая что-то из-под плаща. Вор опять отпрянул, ожидая ножа или кастета, но это оказалась круглая дыня. Сунули ему в руки, прежде чем втолкнуть в подвал.
Вор понюхал дыню. Она вдруг легко распалась на равные половины. Вместо семян в ложбинке что-то чернеет. Опиум! Вор так обрадовался зелью, что, бросив дыню, кинулся к шайке с водой.
Гестас, приподнявшись на локте, спросил спросонья:
– Что? Куда? Зачем?
– Ничего, спи. Стража дыню дала… Бери, жри…
И Бар-Авва ногой подкинул ему упавшие куски. Плевком затушив фитиль, в темноте оторвал от опиума кусок в полпальца, запил остатками воды, повалился на подстилку и обругал себя за тупоумие: надо было Каиафе родиться, чтобы ему спастись?.. Как сам не додумался на Пасху сходку воров созвать на Гаввафе?.. Ведь это так просто и так хитро!..