– Достойные, разрешите мне сказать несколько слов этому человеку? – Сполз с кресла и, тучный, обрюзгший, кое-как заковылял в боковую нишу (огромный живот затруднял ходьбу). – Чего тебе надо?! – зашипел, когда остались вдвоём.
Иуда с надеждой посмотрел на брата.
– Ты знаешь сам!
Иаков поморщил холёное лицо.
– Что? Опять? Восстановить справедливость? Объявить всему миру, что ты не тот Иуда, что предал Иешуа? Нет! – Он резко взмахнул рукой. – Я не сделаю этого! Это не имеет смысла! С чего ты вообще взял, что люди думают, что ты Иуда-предатель? Людей с таким именем много! Это тебе только кажется из-за пятна! Кто виноват, что ты клеймён и помечен? Ты болен, давно и безнадёжно! Если желаешь, мои лекари осмотрят тебя. А у меня много дел! И вообще… – Иаков хлопнул в ладони. прошептал что-то на ухо вошедшему слуге и отправил его куда-то.
Иуда вздрогнул, зло повторил:
– Много дел? Я вижу твои дела: тискать баб да слушать беседы колдунов! Хорошо, что покойный отец не видит тебя!
Иаков схватил Иуду за отворот хламиды:
– Что ты мелешь, глупец?
А тот, не обращая внимания, продолжал:
– Я был в Кумране. Они сказали мне: Иаков, твой брат, бывший ученик Иешуа, ныне стал слугой дьявола, поэтому мы не принимаем тебя, ты грязен, как и он! Твой брат стал грешником: созывает во дворец гетер и юнцов, они едят, пьют зелье, которое заставляет их танцевать и петь до упаду. А потом начинается великий блуд, и прелюбодеяниям нет конца! Вот какие у тебя дела, брат! Ты тушишь в себе светильник мудрости, кою вложил в нас Учитель! За минутное продаёшь вечное! Опомнись! Тебя Иешуа крестил в Иордане! Стыдись! Мы когда-то были все вместе! Ещё есть время отойти от греха!
Не глядя на брата, Иаков выхватил у слуги слиток золота:
– На! И убирайся! Не твоего ума это дело!
Иуда неумело плюнул в лицо брату и ушёл прочь, проклиная в душе нечестивца. Лучше вообще не иметь брата, чем такого, с ехидной сходного!
После скитаний решил найти в горах своего односельчанина Луку – тот, как узнал Иуда у кумранитов, жил вначале у них в общине, а потом ушёл по доброй воле в горы, чтобы писать начатый в Кумране рассказ о жизни и смерти Иешуа. Это была последняя попытка – Иуда хотел, чтобы Лука во всеуслышание провозгласил правду о святом мученике Иуде, не Искариоте.
…Крики перешли в вой, его “я” растворилось в бредовом полусне: предатель Иуда Искариот, казначей при Иешуа, важно расхаживает по опустевшей, розовой в закате Гаввафе. Людей нет. Только пустые кресты, лежащие на земле. Предатель стучит согнутым пальцем по дереву, будто проверяя его на прочность. Громко цокает языком, склоняет по-собачьи голову туда и сюда, потом доверительно поворачивается к Иуде:
– Здесь ты должен быть распят, а не Иешуа! А? Он – что? Появился, поговорил и исчез, а ты всю жизнь страдаешь! Муки терпишь уже сколько лет… – Предатель прищурил глаза, подбивая в уме. – Да, всю жизнь, поди… Так кто из вас святой? Ты! Кто Бог? Ты! Ты Бог истинный, муки принявший! Ты – и никто другой! А Иешуа? Был – и нету!
А на ветке, тараща слепые глаза, крутя рогатой головой, переступала лапами жирная и мудрая сова, вонзала когти в трухлявую кору, клокотала в недоумении: что это за существо корчится в корнях её дерева? Что надо этим людям? Мы, звери, живём в ладу с миром, принимаем его таким, каков он есть, а эти беспокойные двуногие пытаются переделать мир под себя, снуют туда-сюда, распугивая мышей и сусликов! Нет от них нигде покоя!
Лука-отшельник
Пряный дымок от очага тянулся по хижине. Лука, не слезая с настила, приоткрывая то левый, то правый глаз, следил за дымом. Сон держал крепко, но радость дня победила – Лука разбудил дремавшего кудлатого пса Эпи, полуслепого и старого. С кувшином отправился к роднику.
“Для чего люди пашут и сеют? Чтобы собрать урожай, испечь хлеба. Спят, чтобы проснуться. Работают, чтобы отдыхать. Живут, чтобы жить. Одна незыблемость – добро! Ему поклоняйся, и будешь счастлив! – учил Луку наставник Феофил, поднимая старческие лилово-жилистые руки. – Всё остальное бессмысленно. Один Бог – добро! Бог – в нас! Ему служи, и только!” – твердил настойчиво, отчего в Луке возникала уверенность в правоте этих слов.
Спуск к роднику обрывался у запруды, куда по тростниковому жёлобу вливался ручей. Лука ополоснул лицо, растёр грудь. Вода пробралась по рыжеватой бороде, защекотала живот. Отираясь на ходу куском полотна, Лука побрёл назад.
Солнце уже дарило теплом. Утренние белые барашки разбежались в поисках сочной небесной травы, но одно огромное, похожее на голову римлянина в каске облако бездвижно висело в небе.
В хижине на полках в глиняных пузырях стояли чернила, краски, на столе – стопки пергамента, на подставках – пеналы с папирусами. Лука вынес чернила и стопку пергамента наружу, под навес. Сел за доску, что покоилась на четырёх валунах и отполирована его локтями.
А облако всё не уходило. И рот римлянина даже растянулся в грозном окрике.
Когда тепло, Лука работает под навесом: завтракает лепёшкой с сыром и козьим молоком (снедь и питьё приносили лесники, Косам и Йорам), садится писать. Сам готовит пергамент: выбирает телячью шкуру, что пересылали ему братья-кумраниты, пемзу, костяной скребок, растягивает на распорках полуготовую шкуру и начинает тереть её скребком и пемзой, уменьшая толщину и делая гладкой. И пот постепенно выступает на лбу. Борода задевает стол. Лицо наливается кровью, а руки ходят взад-вперёд, соскребая остатки жира со шкуры…
Луке за сорок. Он спокоен, силён телом, широк в груди, сдержан в движениях. Привык к одиночеству, но с радостью встречает брата Даниила из общины кумранитов: тот обычно приносит вести, свитки, немного денег и мешок бараньих шкур. Скидывает их у хижины, отирает потную, обритую наголо голову, садится напротив Луки и, не спеша разглядывая стол, спрашивает мрачновато и строго:
– Пишешь?
– Пишу, – отвечает Лука.
– Да помогут тебе силы небесные! – серьёзно желает Даниил. – Когда готово будет?
– Не знаю, – признаётся Лука. – Может быть, никогда.
– Как так?
– Мир живёт, движется…
– Слово Иешуа незыблемо! – обрывает его Даниил. – Он – наше солнце!
– Да ты язычник! – смеётся Лука.
И опять остаётся один. Ходит по лесу за мёдом и ягодами. На зверей не охотится, не считая вправе убивать живое, хотя вяленое мясо, когда приносят лесники, ест. Иногда пьёт с ними вино, зовёт к столу и читает своё сочинение о жизни Иешуа. Они сидят, упершись взглядом в землю, роются в бородах, хмыкают, качают головами, щурятся, и ему непонятно, что они думают, а сами они объяснить не могут – слов не хватает.
С Лукой живёт старый пёс Эпи. Лука за гроши купил эту хижину у лесников вместе с псом, а Эпи уже тогда был немолод. Но упорно таскается за Лукой или дремлет рядом на траве, а зимой не отходит от очага. Днями может не есть, но когда дорывается до еды, жрёт столько, что потом лежит под столом, не шевелясь и повизгивая в тяжком сне.
В начале месяца Лука постится, не пьёт даже воды. Такой пост, предписанный наставником Феофилом, помогает избавляться от дурных мыслей, которые в последнее время начали по ночам посещать Луку: он опять стал видеть женщину. Теперь она являлась в виде полуодетой развратной римской матроны. Но он знает, что ночь – это та пора, когда человек становится рабом тьмы. Главное, ка́к смотреть на соблазн. Как-то утром записал: “Светильник тела есть око. Если око твоё будет чисто, то и тело твоё будет чисто; а если оно будет худо, то и тело твоё будет темно и грязно”, – и даже во сне не поддаётся призывам голых рук.
“Странное облако…” – с раздражением думает Лука, скобля кожу и изредка поднимая глаза на римскую голову в небе и с гневом вспоминая слова Косама о том, что римляне утопили в крови восстание зелотов, теперь режут детей, женщин насилуют на глазах у мужей, стариков порют плетьми до смерти, а мужчин заставляют на аренах биться со львами и медведями. Скоты в золоте! Нечестивцы! Да легче канату пройти сквозь игольное ушко, чем вам, римлянам, обрести царство божие! Никогда не будете вы спокойны духом! Будьте вы прокляты, не дающие людям жить, как они жили!
Озлившись, отбросил пемзу и принёс из хижины плоскую миску с красной краской. Он готовился начать переписывать всё начисто, а для заглавных букв нужны красные чернила. “Хороший день, светлый, – улыбался, разглаживая пергамент. – Надо очищать душу от скверны, как дровосек – поляну от пней!”
Последняя мысль показалась весомой. Лука нашёл рабочий пергамент, куда вносил разное, что заставляло мысль замирать в охотничьей стойке. Записал фразу. Исправил “очищать” на “корчевать”.
Нет, это не он пишет о жизни Иешуа! Он только записывает внушаемую свыше радостную весть о том, как человеку самому стать чистым и непорочным, как обрести Царство Божие, ласковое, уютное, милое, тёплое, обильное, доброе, нежное. Иногда слова бушуют в нём, схожие с камнепадом. Иногда льются тихо, как шёпоты реки. Иногда кружат водоворотами. А рука сама собой рисует на пергаменте бычью голову. Это животное со смиренным взглядом и мощным телом Лука считал своим оберегом: и он, Лука, влачит груз жизни в работе, как бык – свою вечную борону-суковатку.
Он начал читать первые листы…
Как всё близко и памятно! Вот “никто не приставляет заплаты к ветхой одежде, отодрав от новой одежды; иначе и новую раздерёт, и к старой не подойдёт”. И сразу перед ним встала изба лесников: тёмные бревна, узенькое окошко, всякий скарб – топоры, пилы, верёвки. Красное от огня лицо Косама. Держа в руке рубаху, хмуря брови и подняв плечи, он возмущается:
– Ты посмотри, Лука, на этого глупца! – И мотает головой в сторону брата Йорама. – Привёз ему из города рубаху новую. Так он что сделал? Отрезал от неё кусок и старую заплатал! Нет ума! Зачем рубаху испоганил, дурень? – На что Йорам бормочет:
– Я старую люблю.
– Чтобы надеть новую рубаху, надо старую снять!
Через несколько листов Луке опять встретилось то, что заставило отложить рукопись. Когда это было?..