– Иди!
Казнь
Их вели через село, превращённое в лагерь.
Солдаты рубили заборы на костры, чистили щиты, переобувались. Кое-где, не желая спать в разбитых домах, раскатывали палатки, стругали колья, вбивали их в землю, растягивали полотнища. Что-то подкручивали в камнемётнях. Кто-то переругивался из-за дежурства. Кто-то молча копался в мешке. Некоторые слонялись без дела. Кашевары ворошили огонь под треногами. Гремели миски. Кое-где уже сухо щёлкали кости, игроки спорили, с грохотом швыряя шлемы и матеря богов. Перетаптывались лошади в припасных повозках.
– Куда ведёшь ублюдков? – раздавались голоса. – Позови, когда готово будет!
– Как казнь смотреть, так все тут, а как помогать, так никого нету!.. – огрызался Силач, удерживая за шиворот еле идущего мальчишку.
“Неужели?..” – впервые подумалось Луке. Тоска пронзила душу, ошеломила и затопила мозг.
Их зашвырнули в хлев. Дверь заложили доской.
Это было коровье стойло, забитое навозом. Старик присел в углу на корточки, нахохлился. Мальчишка, потирая окровавленную шею, лёг на пол. Лука встал на колени возле него. Раны на шее неглубокие, но с большими занозами.
Вытаскивая занозы сильными пальцами и залепляя ранки землёй, смешанной со слюной, Лука тихо, не оборачиваясь, спросил старика:
– Что дальше?
– Казнят! – коротко бросил тот, понуро сплёвывая. – Везде много распятых… Весь народ против римлян. Шестерых гадов я сам убил. Из засады, когда ночью выходили по нужде. Ножом! В шею! А поймали, когда к брату пробирался…
Он ещё что-то говорил, но Лука был как в тумане. “Меня распнут?.. Казнят?..” И он осел на навоз, уставясь в стену. Смутно доносились до него слова старика. Он тупо вглядывался в шершавые брёвна, стынущими мыслями пытаясь думать о чём-то важном, но в голову лезла всякая всячина: обгоревший хребет курицы, медный налобник приора, крестик в застывшем жире…
“Вдруг передумает?.. Ведь сказал же – отпустить нас надо?.. Одумается?.. Сжалится?.. Что ж, ваше время и власть тьмы, но будет и моё…” – со злым раздражением думал он, а вихри страха сносили мысли куда-то в обрывчатую бездну.
Вдруг он услышал разговор снаружи.
– Сколько тут торчать? Там мясо готовят, не достанется ничего! Ты же этих обжор знаешь, всё до косточки подъедят! – говорил Силач.
– Пока Манлий не придёт, – отвечал Анк.
– Сам небось уж жареную говядину лопает где-нибудь, а мы должны маяться! Может, покончим с ними?.. Побег, и всё?.. Лазутчики, пытались бежать?..
– Да какие они лазутчики! Вся страна – лазутчики?.. Всех надо тогда на кресты!
– Солдат! – очнулся Лука. – У меня серебро есть. Отпусти нас!
– Давай! Просунь под дверь! – охотно отозвались снаружи.
Непослушными пальцами Лука кое-как, торопясь, выковырял из сандалии три монеты и просунул их в щель под дверью.
– И всё?.. Этого мало.
– Больше нету. Я потом отдам. Слово даю.
– Да, ищи тебя потом, а нам под арест! Нет, не пойдёт. Мало! Слово он даёт! Твоё слово малого стоит!
– Мальчишку хоть отпусти! – попросил Лука.
– Нельзя. Мало.
Лука в растерянности поковырялся в карманах кацавейки, но, кроме крошек, ничего не нашёл.
– Ничего нету, – пробормотал он.
– Молчи тогда! – строго приказали снаружи и грохнули мечом по двери.
Лука опустился на навоз. Что-то страшное, тёмное выползало из нутра, и кричало, и билось без звука и смысла. Спина и лоб похолодели. Он сидел в поту, не в силах шевельнуться, то принимаясь истово молить о пощаде Того, Кто может его спасти, то отдаваясь несвязным образам: шорох песков Кумрана, первый холодок зари, жёлтая верблюжья шерсть пустыни, мать собирает что-то в подол, малышня лазит по деревьям, сосед обсасывает косточки от фиников, лекарь Аминадав, бровастый и носатый, через толстое стекло зажигает одну травинку, другую, третью… Приор ест курицу, и лицо у него такое же желчное и брезгливое, как у Пилата, когда тот посылал Иешуа на смерть…
– Солдат! – встрепенулся Лука против воли. – Дай калам и пергамент! Там, в мешке. Они никому не нужны.
– Зачем?
– Написать хочу, – сказал Лука. – Письмо. Домой.
– Да чего тебе писать?! Тебе жить осталось всего ничего!
– Дай ему, жалко тебе, что ли! – сказал другой голос. – Куда он денется из хлева? Небось его динарии сцапал, а половина моя! Барана можно зажарить, ещё на бочонок вина и на шлюх останется…
– Где ты тут шлюх видел? Это тебе не Египет, где ведьмы не стареют! Вот ты и давай, если хочешь, а я не дам. Бараны, шлюхи, как же!..
Послышались шуршание, ругань, бульканье из фляги. Под дверь просунули кусок пергамента и свинцовый штырь:
– На, пиши…
Лука положил пергамент на камень, взял калам… К нему подобрался старик, увидел, как на листе возникает лицо приора, а под ним какие-то слова – все не разобрать, но одно было ясно написано: “Пилат”.
– Ты иешуит? – спросил старик.
– Да, – ответил Лука. – А ты?
Старик хмыкнул:
– Не знаю…
– Как это? – Лука оторвался от листа.
– Так… Всю жизнь промучился… То верую, то не верую. Как колесо: то одна спица наверху, то другая…
– Почему тогда римлян убивал?
– А чтоб мою землю не топтали! Пусть каждый у себя живёт!
Лука продолжал писать на пергаменте, переворачивая его так и эдак. Он торопился, голову будто раскололи пополам: одна половина истошно визжала: “Смееерть! Смееерть!” – другая отвечала отчаянным блеянием: “Неее!.. Неее!..”
Снаружи послышались движение, брань, окрики, голоса. Сквозь щели видно: Манлий ведёт за кольцо в ноздрях здоровенного бурого быка. Бык хромал. На хребте прикручены доски.
– Где такого зверюгу нашёл? – крикнул Анк.
– В одном дворе стоял. Хоть и хромой, а крепкий, как таран! Зоб до земли висит. Ему кличка Зобо подойдёт! – Манлий с опаской похлопал быка по шее, привязал к колодцу, сторонясь крепких рогов.
За быком двое солдат катили малую камнемётню. Анк и Силач стали сгружать доски. Гвоздей хватало только сбить кресты. Солдаты начали сколачивать их, предварительно топором заострив концы брёвен, кои надо врывать в землю. Один курчавый, большеротый, тёмный с лица солдат, поставленный копать ямы, нехотя пихал лопатой землю, пытаясь её разрыхлить.
– Глубже бери! – приказывал Манлий, на что солдат кивал ушастой головой: “Беру”, – и продолжал ковырять твёрдый песок, пока Силач копьём не помог ему вгрызться в землю. Увильнуть уже нельзя, и солдат был вынужден выкопать три лунки.
Скоро всё было готово. Первым вытащили старика. С него содрали рубашку и стали распрямлять на кресте. Суставы трещали, старик охал, ругался, сучил ногами, пока на них не сел Силач и не прикрутил верёвками к подставке.
Солдаты, сгрудившись в стороне, давали советы:
– Ногами вверх его, свинью!
– Топором по башке – и всё, чего там возиться!
– Поперёк вяжите!
Наконец старика приторочили, как-то боком, лицом в сторону, с вывихнутой рукой. Верёвками, толчками, с бранью подняли крест. Силач взобрался на камнемётню и обухом стал вгонять крест в землю.
– Вот так хорошо, – сказал, спрыгивая.
Солдаты без особого интереса наблюдали за казнью, доедая из мисок горох с мясом. Где-то играл рожок. Перекликались часовые, да бык косил брезгливым глазом, нервно роя копытом землю.
– Но-но, Зобо, не злись! – успокаивал его Манлий, но бык продолжал утробно всхрапывать и дёргать хвостом.
Лука поражённо рассматривал в щель голого старика, который висел тихо, не шевелясь. И тут до него дошло, что пощады не будет. Смерть! Сейчас. Его. Тут. Казнят.
Сунув пергамент в карман кацавейки и напрягшись, он встал у двери. И когда Анк, деловито обойдя крест со стариком, пошёл к хлеву, был готов. Он не думал о побеге. Не ведал, что сделает. Просто жизнь взбунтовалась в нём, перелилась через край.
– На!.. На!.. – вдруг услышал он, это мальчишка совал ему камень.
Дверь распахнулась. Лука взмахнул камнем. Но Анк успел уклониться, и Лука, пробежав по инерции пару шагов, повалился лицом вниз.
– Тварь! – заорал Анк.
После удара по голове Лука потерял сознание.
…Очнувшись, увидел над собой налитое кровью лицо с отвисшими щеками: это Силач сопел, разя чесноком и просовывая верёвку под крест, – привязывал левую руку. Правая уже примотана к перекладине. В ногах, сидя на корточках, кто-то молча накручивал верёвки на щиколотки – Лука краем глаза видел только подрагивающее перо на шлеме и ощущал, как с каждым этим подрагиванием ещё один виток ложится на его босые ноги, упёртые в перекладину. Молчание палачей было страшным.
И вдруг стали поднимать.
– Тяжёлый! – судорожно задышал кто-то сзади.
– Тяни на себя!
– Перекос!
– На меня поддай!
Посыпались мерные удары сверху – крест вбивали в землю. Удары отдавались по всему телу, прямо в затылок.
Наконец кончили, отошли, уселись на землю.
“Сойти бы!.. Уйти бы!..” – тоскливо глядел вниз, на щепки, гнутые гвозди и забытый топор. Его мешок и сандалии валялись тут же – никто не захотел взять их себе.
Мальчишку привязали к перекладинам быстро, подняли. Он повис молча.
Вдруг Манлий хлопнул себя по лбу:
– Ах ты чёрт! Мальчишку же приор велел к нему привести! – На что Анк отплюнулся:
– Не снимать же! Авось забудет! – И Манлий махнул рукой:
– Ладно, не до этого сейчас! Всё равно он бы приору ничего не сказал, упрямый гадёныш!
Поглазев на кресты, солдаты разошлись, повздорив напоследок, что делать с быком. Кто-то предложил зарезать на мясо, но все были сыты, никто не захотел с этим возиться. Решили оставить у колодца.
– Манлий завтра разберётся!
Бык строптиво бурчал, бодал колодезный круг.
Закрапал дождь. Силач, сторож казнимых, походил-походил да и прилёг возле хлева, подложив под голову бревно и дохлёбывая вино из фляги.
Спасение
Лука очнулся от низкого всхрапа быка. Зверь у колодца позванивал цепью. Силач спал крепким пьяным сном.