– Он всегда такой. Южане вообще громкие, орут всё время.
Покурив расходной косяк, психи немного поцапались. Ёп утверждал, что змеи произошли из ящериц, а Лудо кипятился:
– Как это понять? Вот бегает ящерица, и вдруг у неё начинают отваливаться лапы, тело удлиняется, число позвонков возрастает до четырёхсот, уши и веки почему-то исчезают, зрение падает, заменяется какими-то термолокаторами. Словом, ящерица превращается в урода-инвалида! И это называется эволюция? Это же чистый декаданс! А почему у крокодилов всё это не отмерло? Может быть, ещё скажешь, что анаконда произошла из крокодила? Стой! – вдруг застыл Лудо. – У меня родилась идея! Надо отлить в бронзе не эволюцию, а деградацию после атомной войны! Человек – обезьяна – четвероногие – змеи – и последний жук наполовину зарылся в землю! А?
Ёп кивнул:
– Хомо сапиенсу пора освободить Землю от своего гнетущего присутствия! – А Лудо поддакнул, разгляживая рукой купюры:
– Деградация хомо сапиенса началась с момента изобретения огнестельного оружия. Раньше только сильные и смелые могли убивать в бою копьями и мечами, а теперь всякие – и хилые, и слабые, и доходяги, и коротышки, которые и есть самые злобные и опасные из-за своих комплексов, могут нажимать курки и запалы!
Кока понял, что вечер будет тихий. И ему пора идти. Баран, наверно, ждёт, если, конечно, вообще приедет – ожидать можно чего угодно. Поколебавшись, брать ли свою сумку с жалкими пожитками из подвала, решил идти налегке, а по дороге думал, что криминал – это всегда нахрап, напор, набег, наскок, настырность, наглость и наплевательство на всех, всё и вся, кроме себя.
16. Простота простаты
Когда Кока подошёл к месту стрелки, чёрный джип уже стоял. Из окна выглядывал Баран. Лузгал семечки, плевал на мостовую.
– Гдей тебя носит? Мы уже прошлую штунду[98] здеся были, тебя нетуси.
Рядом с ним расположился незнакомый светловолосый скуластый тип в спортивной пижаме с надписью “СССР”.
“Ясно, свой, совок. Кто ещё будет у Барана в машине?”
– Залезай, чего стоишь!
Джип был высокий. В салоне пахло новой машиной.
Кока с трудом взгромоздился на заднее сиденье.
– Привет. Меня зовут Кока!
Светловолосый протянул вялую руку, без пожатия прогнусавил:
– Виля! Мы раз, кажись, виделись? – Он внимательно уставился на Коку (сам вида анемичного, пробор посреди головы, как у официантов в старых фильмах).
– Да, в Роттер вместе ездили, лекарство брать, – узнал его Кока.
– Верняк! И я помню! На моя машина ж фаровали[99]? – вступил Баран и завёл мотор. – Ну чего? Двинули нах Дойчланд[100]? К Ойгену сперва!
– А лекарство взять? – напомнил Кока. – Мне бы гульденов на четыреста – пятьсот, чтоб “лесенку” сделать.
Баран качнул мощным затылком.
– Там, у Ойген, возьмём. Там их уйма-мама русаков немецких, все в Казахстан фарен, помаленьку отрава возят, а один из Киргизия целый кило чистый опиух приволок, ноги обложил и лента обмотал, так через флюгцойг[101] протаранил! Их там шайка-лейка-неразлейка, шлицаугенов[102], всегда чего-нибудь нашарят… Возьмём! – обнадёжил Баран и, с визгом развернув джип, двинул машину из канальных переулков к автобану в сторону Дюссельдорфа, врубив на полную мощь тюремные песни. Машина содрогнулась. Вилю подламывало, он попросил сделать тише – и так тошно, ещё про кнаст[103] слушать… Баран исполнил.
А Кока вспомнил, что так же протяжно, как Виля, гнусавил его портной Кочли-Омар из ателье на улице Табидзе. Раньше одежду покупали или у евреев на Мейдане (что дорого), или шили на заказ (что выходило дешевле). Кочли-Омар, неплохой мастер, был, как все портные, необязателен и не пунктуален. Как ни придёшь за брюками, Кочли-Омар тянет, глядя в потолок: “Вчера у завсклада день рождения был, ткань не успел взять. Послезавтра, чтоб я умер, в четыре часа будут готовы!” Но послезавтра – то же самое: “Не успел, директор срочный заказ дал. Завтра, чтоб я умер, стопроцентно в два часа будут готовы!” На третий раз по его виноватому ковылянию было ясно – брюки не готовы, так и есть: “С утра света не было, швейные машинки не работали, завтра двести процентов в три часа будут готовы, чтоб я умер!” Бедный Кочли-Омар, сколько раз за день ты умирал и, как птица Феникс, возрождался на радость клиентам?..
Кока раскинулся на удобном, скрипящем и приятно пахнущем сиденье, закрыл глаза, стал слушать голоса́: Барана – низкий, хрипловатый; Вили – гнусавый, протяжный.
Виля:
– Поссать бы! И нюхнуть.
Баран:
– Не учи дедушку кашлять. Скоро танкштеля, там поссём. Ты лучше договори, как дальше с этот козёл Борзик было?
Виля:
– С Борзиком? Да как? Всё время, сука, людей кидает! С детства, говорят, кидала был и падла. Борзый слишком. Он одно время в Голландии жил, к нему кенты за дурью из Германии приезжают, а он, сучонок, всякие фокусы делает: вначале хвастает, что прямо у арабов с рук берёт, но туда должен идти один, деньги возьмёт, уйдёт, себе схватит хорошей травы, самой дорогой, а кентам приносит самую дешёвую.
Баран:
– Вот фуфлогон! За такое ответить мозно!
Виля:
– Ну. Другой раз у одного парня гроссмуттерь[104] умирала, хоронить надо на днях на хрен, а как без кайфа хоронить? По кладбищам да конторам бегать? Отрава нужна для бодрости. А в Германии тогда голяк. Ну, парень и послал Борзику в Голландию пятьсот марок в конверте, чтоб Борзик порошка прислал, тоже по почте. А тот, гнида, выждал дня три-четыре, звонит и говорит парню, что он, видно, с ума сошёл – зачем посылает ему конверт с чистой бумагой? Как? А деньги, там, внутри? Никаких денег нет, кричит. Как нет? Так нет – и всё, видно, немцы на почте покрали…
Баран:
– Вот мутила! Кто здесь клаут[105]? За такое кизды дать не грех. Тухарь гребучий! И чего ему столько время верили?
Виля:
– Да как же не верить? Кент как будто…
Баран:
– Вы дураки, что не раскусили сразу эта чепушила!
Виля:
– Если б дело на таузенды[106] шло – тогда ясно! Много людей из-за бабок скурвилось. Но так, по мелочи? Его же ребята в каждый приезд ещё и грели вдобавок! А он, выходит, что и сам себя дополнительно грел. И каждый раз шум устраивал: “Да я вам лучший гашиш беру, что тут в Голландии есть! В особой дырке покупаю, только я её знаю! А вы всегда недовольны!”
– Наркуши всегда хотят урвать, – вставил Кока. – И у больной раком матери морфин отберут. И брату в ломке толчёный анальгин вместо кодеина подсунут. Бессовестные существа!
Баран вздохнул:
– Это да, брудер.
А Виля обернулся:
– Ну ладно, гут, урвать-то можно что-то. Но совесть тоже ведь должна быть! Ну, урви грамм, два, но не так же нагло! Да и хер с ним! Что о нём говорить? Жизнь его и так наказывает: сидит теперь один-одинёшенек, без кентов, шабит целый день – а трава кайфа не даёт! Вот ад ему! Толстый стал! Мауль[107], как у швайна[108]! Покурит, пожрёт, телик посмотрит – и по новой. Женился на какой-то шалаве из Алма-Аты, та его простатитом заразила…
– Чмошник и чушка – лучшая подружка, – подтвердил Баран.
А Кока вспомнил, как он лечил простатит. Врагу не пожелаешь!
Как-то летом, уже студентом, он нахватался в Сухуми трихомонов. Через десять дней на нижнем этаже зачесалось так, что он бегал по десять раз в туалет, с резями по каплям выдавливая мочу. Антибиотики не помогали, и врач сказал, что последний способ изгнать инфекцию – грязевое лечение.
– У нас в бальнеологическом курорте это отлично умеют, это старое народное средство: горячая грязь расширяет простату, и инфекция выходит сама собой. Вот направление. Только полотенце и мыло не забудьте…
Ну, если последний способ, народное средство… Курорт…
Не очень хорошо себе представляя, что его ждёт, он отправился в Ортачала, в бальнеологический, прихватив с собой санитарный набор.
С трудом открыв массивную дверь старинного здания, Кока оказался в гулком пустом фойе. Наверху светлел огромный стеклянный купол. Пошёл на шум голосов. Вот какой-то предбанник. Дальше видны дыры туалетов и изгибы душевых кранов. Это уже насторожило.
За колченогим столом сидела толстая врачиха в кожаном фартуке с чёрной повязкой на голове. Из-за грязной занавески показался голый мужчина и, прикрывая причинное место, быстро просеменил куда-то, откуда слышались глухие голоса.
Врачиха прочитала направление, сложила, сунула под папку.
– Ясно. Раздевайся – и за загородку. Становись раком!
– Как? Что? – не понял Кока. – Зачем?
– Ты же на ванны пришёл? Вот и иди, я сейчас.
Кока, ошарашенный, заглянул за занавеску. Невысокая кушетка, рядом, на мощной электроплитке, на кирпичах, стоит ведро, в нём булькает чёрная комкастая каша. Жарко. Душно. Нечем дышать. Кока стянул с себя одежду, остался в трусах. “Где же всё это будет происходить? Наверно, там, где голоса…” Он представлял себе, как ляжет в ванну, а его будут ублажать тёплой грязью…
Врачиха явилась с огромным шприцем, похожим на кондитерский, из которого выжимают крем на торт.
– Давай, становись! – махнула она, плотно усаживаясь возле ведра с грязью.
Кока взмолился:
– Объясните, что вы со мной будете делать? Я ничего не понимаю…
Врачиха улыбнулась золотыми зубами.
– Сейчас поймёшь! Трусы снимай. Сейчас вкатим тебе в жопу кило грязи, а дальше ты побежишь в зал! Слышишь голоса? Вон туда! Там тебя обмажут грязью и будешь лежать час. Потом сразу выкакать грязь, а то она застынет, плохо будет, задницу порвёшь… Ну, давай, становись на колени, – хлопнула она рукой по замызганной клеёнке.