Наконец возле одного из домов заметили мальчика у забора. Беткил сказал ему что-то по-свански, тот ответил.
– Что говорит?
– Я спросил; где старшие, он не знает.
– Спроси, может быть, он знает, где взять траву.
– Вряд ли, – засомневался Беткил, но спросил.
Мальчик коротко кивнул головой.
Кока протянул ему сторублёвку. Тот взял и, что-то сказав Беткилу, убежал.
Беткил отъехал, объяснив, что мальчишка велел ждать в конце улицы.
Улица одна, ошибиться трудно. Проехали до упора, вышли, стали ждать у забора, оглядывая адское место и недоумевая: как власти умудрились горных вольных людей посадить в бараки, на палящее солнце? То же самое, что снежного барса отправить в африканскую равнину! Что, не могли куда-нибудь тоже в горах поселить? Гор мало, что ли?
Прошло полчаса. Они уже думали, что мальчишка их кинул, но он появился неожиданно и тихо, откуда не ждали. Протянул газетный пакет. Сверху лежала мятая сторублёвка. Перекинулся с Беткилом непонятными фразами, и мальчишка испарился.
– А… деньги?.. В чём дело? – растерялся Кока, но Беткил пояснил:
– Он сказал, что брат деньги не взял, подогрел, как земляков. Я от себя спросил у мальчика, что брату нужно, он сказал: задняя покрышка для шестых жигулей. Надо тоже уважение оказать. Завтра куплю, привезу!
Зорко осматриваясь, поспешили в машину. Из газетного пакета стали пересыпать пахучую жирную траву в чёрные контейнеры из-под фотоплёнок: их хорошо притёртые крышки не пропускают запаха. Беткил объяснял:
– Я с ним по-свански говорил, а у нас, если человек на лушну нин[115]говорит, – это уже почти родня, ему надо помогать, он свой.
– А как будет по-свански “добрый день”? – Кока держал контейнер, а Беткил осторожно ссыпал коноплю, трамбовал её крепким длинным пальцем.
– Хоча ладагх!
– О! А “ребёнок”?
– Бэбшь.
– Почти как бэби! – развеселился Кока. – А “дом”? “Человек”?
– Кор. Маре.
– Вообще всё другое!
– Я же говорю. Наш язык только мы знаем. Как мегрелы – мегрельский.
Выкинув газетный пакет, они рванули прочь. Вокруг – всё так же пустынно, безлюдно, жарко.
На следующий день Беткил купил две покрышки и отвёз их в посёлок.
После той поездки Кока сдружился с Беткилом – они вместе ездили на Черепашье озеро, загорали, пили сванскую домашнюю медовую чачу “натхани”, курили что бог послал.
“Эх, какое время было беззаботное!” – заныло у Коки под ложечкой. И не вернёшь! Всё изменилось! Беткил пропал. Кто-то говорил, что пошёл воевать с абхазами – и погиб, как немало других молодых. Кто-то сказал – вернулся в Сванетию, работает учителем в школе…
…Он в растерянности оглянулся. В машине – тишина. Виля спал. Баран откинулся затылком на подголовник и тоже, кажется, дремал. Джип мчался сам по себе на огромной скорости.
– Эй, ребята! – осторожно тронул Кока Барана за плечо.
– А, чего? Прикемарил? Всё под контролью! – очнулся тот.
Виля недовольно зашевелился:
– Хорош кайф ломать!
– Он же должен вести машину!
– Он и ведёт! Что, не ведёт? Он всё видит, не боись, – закрыл Виля глаза.
– Да куда он ведёт с закрытыми глазами?
– Куда, куда… Пасти верблюда́! Что надо – он сечёт.
– Где мы, братва? – вдруг встревоженно буркнул Баран, осматриваясь, как со сна. Потом успокоился: – А, ништяк, на Дюсик рихтиг[116] гоним.
– Мы где? Уже в Германии? – не открывая глаз, пробубнил Виля.
Баран сел повыше, распрямился, размял плечи.
– Узе в Дойчланд, ты чего, братан? Скоро будем у Ойгена.
Через несколько километров машина съехала с автобана и пошла пилить по сельской дороге к мерцавшему огоньками местечку в ложбине между холмами.
Виля стал охорашиваться, двумя руками приглаживать волосы, а Коке вспомнилось, что такими же движениями поправлял такой же пробор посреди головы его репетитор по истории Нодар Варламович (к пробору у него была ещё фигура, как у Чарли Чаплина, и усики а-ля Гитлер). Кока ходил к нему раз в неделю, в пять часов, готовиться к вступительным экзаменам. Нодар Варламович к пяти часам как раз возвращался с работы, обедал и потом вместо дивана и телевизора был вынужден возиться со своими “пингвинами” (так репетиторы ласково называли абитуриентов).
Вместе с Кокой ходила одна аппетитная девочка-недотрога в мини-юбке, глаза с поволокой, яркие губы. На её бёдра и груди Кока пялился все занятия. Хорошо, что ходила она через раз на третий, а то от истории в Кокином мозгу остались бы только пухлые губы да крепкие загорелые ляжки, залог несбыточного счастья (девушка сразу заявила, что влюблена в Грегори Пека).
Разя чесноком и луком, порой и чачей, Нодар Варламович, ковыряясь в зубах и развалившись в кресле, пересказывал своими словами учебник (они прилежно конспектировали):
– И вот тогда сарматы – кто такие, никто не знает – вероломно, подчёркиваю, вероломно напали на скифов. Откуда скифы пришли – тоже неизвестно. Кто у них был главком – неясно. Короче, собралось много народу! – Для убедительности Нодар Варламович поднимал и раздвигал руки. – От сарматов выехал на чёрной лошади богатырь Шелудей, а от скифов – на белом коне Добрыня Иванович…
Позже, когда история была благополучно сдана тому же Нодару Варламовичу (члену приёмной комиссии), Кока от нечего делать, из озорства, позвонил ему и сообщил, что нашёл для него “пингвинов” (репетитор как-то обмолвился, что, если они найдут ему новых клиентов, он накроет благодарственный стол). Историк был изрядно рад и назначил время, чтоб познакомиться с пополнением, таинственно добавив:
– Большой голод принесите с собой! – Чего Кока сразу даже и не понял.
Он взял с собой соседа Нукри и ещё одного дружка из смежного двора, езида Титала, жившего в подвале с роднёй и детьми. Чёрный, заросший до глаз щетиной, трижды сидевший за хулиганство Титал на абитуриента мало походил, но у него водилась хорошая шмаль, из-за чего приходилось таскать его с собой “на варианты”, что кончалось не всегда мирно. Они обдолбились, как суслики, и явились к историку не только с большим голодом, но и с неимоверной жаждой. Сели прямо за стол, где уже ждали две жареные курицы, сыр, зелень, огурцы, помидоры, хачапури, ветчина, балык, хоть историк и извинялся за скромный стол: жена лечится в Цхалтубо, горячего нет. Зато чачи и вина было хоть отбавляй, причем домашних, из деревни. (Сам Нодар Варламович – бывший сотрудник военкомата в Телави, неведомыми путями попавший доцентом на кафедру истории в политехнический.)
Хозяин деловито принялся за тосты, между делом спрашивая у будущих “пингвинов”:
– Когда была Куликовая война? Какие разнарядки были спущены? Кто с кем воевал?
На что Нукри с ухмылкой предположил, что воевали, наверно, русские – они всегда воюют с кем-нибудь, земли́ у них, бедных, мало! А езид Титал, наворачивая огурцы с балыком и хачапури с ветчиной, на вопрос, когда состоялся Второй съезд РСДРП, прилежно отвечал с набитым ртом:
– Мамой клянусь, не помню! Знал всё время, а сейчас забыл! Чтоб я сдох!
На риторическое – кто главный коммунист всех времён и народов? – ответ был ясен: Сталин! Иосеб Бессарионович!
– Нищий был! Настоящий коммунист! Когда умер, три пары стоптанных сапог и на сберкнижке тринадцать рублей оставил! Вот это коммунист, я понимаю! А эти, нынешние?.. – горячился пьянея Нодар Варламович.
Скоро он налакался в стельку, стал шастать по квартире в поисках кошки, начал с третьего этажа кидать ей кусочки балыка, думая заманить со двора домой. Они тоже стали задорно кидать вниз что попало – огурцы, кости, обрезки ветчины, куски хачапури. А езид Титал, желая всех перещеголять, выбросил целиком хлебницу с хлебом. Но ничего! Нодар Варламович только веселился:
– Громи их! Большевики против меньшевиков! Левые против правых! Эсеры! Кирянский! ЧК! НЭП! НЭП! ЭР-ЭС-ДЭ-ЭР-ПЭ! Рябчиков жри, ананасы жуй, проклятый буржуй!
Кончилось плохо. Езид Титал в запале решил проверить прыгучесть кошки, пришедшей на свою беду домой, и выбросил её с третьего этажа. Гостям пришлось бежать следом, чтобы избежать визита милиции. Внизу кошки не было, только гнутая хлебница и объедки. Стало быть, жива и сдристнула. После этого Кока, если встречал в институте Нодара Варламовича, отводил глаза…
17. Богиня Кумар
Дома в немецком местечке были другие, чем в Голландии, – добротные, осанистые, окладистые, широкие. Кока не заметил, как называлось местечко.
– Давай пока прям, потом направ, – велел Виля.
Притормозили. Виля ушёл в один из подъездов. Баран, буркнув:
– За Ойген геганген[117]. – И замолк.
– Ойген надёжный человек? Ему можно доверять? – не выдержал наконец Кока, хоть и понимал задним умом, что выглядит такой вопрос по-фраерски (когда с наркотой имеешь дело, никогда не знаешь, что будет через минуту и чем вообще всё закончится).
– Какой понт надёзный? – воззрился на него Баран. – А чего нельзя? Кент наш.
– Ну, кенты разные бывают…
Появились Виля и невысокий парень с блондинистыми нестрижеными патлами в спортивной чёрной пижаме, куртка внакидку.
Залезли. Познакомились. Баран сказал:
– Ты, Ойген, говорил, что штофф[118] у вас тут знатный есть. Вот человек хочет на пятьсот гульденов взять.
Ойген запустил руку в патлы:
– Ну. Только на автосвалку надо ехать.
– Чего ещё свалка? Ноць узе! – недовольно пробурчал Баран.
Ойген вспетушился:
– А я – чего? Там Муса и Ахмед, мои зятья! Они берут, не я! Не хотим – не дадим, Никодим!
– Нет, хотим! – всполошился Кока. – Поехали на свалку!
Баран развернул джип.
Автосвалка располагалась в овраге. Издали были видны узкие дорожки среди искорёженных машин. Поблёскивало железо, стекло. В сторожке горел свет.