– Да заткни ты свой поганый маул! Хлебало залепи! – зарычал вдруг Баран так свирепо, что Виля умолк; дёргано огибая клумбу на пустынной площади, повторил: – Ойген не выдаст? Если квелен[127] будут?
Виля засмеялся:
– Кто его пытать будет? Это тебе не Москва! Тут менты мягкие и добрые. Вон, видишь выезд? Туда сворачивай, там скоро поворот на кранкенхаус[128] будет! Вон шильд[129] со стрелкой, туда!
Кока лежал тихо, ощущая слабый собачий запах и благодарность Барану за то, что не бросил. Ну, а деньги, что Муса унёс… видно, пропали… На всякий случай спросил:
– А что с деньгами будет?
– А ничего! Муса принесёт или герыча, или деньги обраткой, – что ещё? – удивился Баран, но Коке ответ показался слишком оптимистичным – как же, жди!.. Да и где ждать? В больнице? Хорошо хоть медицинская карточка есть. Не выкинут же немцы его как собаку за дверь? Они хоть в душе́ все и фашисты, но тихи и вежливы стали, как дал им дедушка Сталин по ушам. Да и кто не фашист?
Они подъехали к корпусу. Светились огни приёмной.
– Так, братан! – сказал Баран, глуша мотор и оборачиваясь к Коке. – Нам туда геен[130] не след, а мне ещё в Мюнхик переть! Выгрузайся. Деньги или отрава завтра Виля привезёт! Он тут живёт, завтра Ойгена встретит, узнает, что и как, Мусу найдут. Зо[131], Виля?
– Стопро, – мотнул тот головой.
– Ну, бывай! Тряпка забери, он мне на хер не нужен! – сказал на прощание Баран.
Кока откликнулся:
– Спасибо, что подбросили! До встречи! – кое-как вылез из машины и захромал к корпусу больницы, а джип рванул в темноту.
Придерживая собачий плед одной рукой, с трудом отворив дверь, Кока проник внутрь. В приёмной за барьером – миловидная немочка. На высокой груди, на белом халате табличка “Dr. Anette”.
При виде Коки она встревоженно подняла головку с короткой причёской.
– Боже мой! Что это? Что с вами? Клаус, сюда!
Из смежной комнаты неспешно выплыл долговязый врач с табличкой “Dr. Klaus” и, бегло окинув Коку взглядом, снял с него плед, увидел ногу и повёл Коку в операционную, где приказал ложиться на стол и расстегнуть штаны. Снял ремень, срезал остаток штанины, развязал платок, начал осматривать рану.
– Кто вы? Откуда приехали?
– Из Франции. Тут акцептируется французская медицинская страховка?
– Надо узнать! Позже. Пока лежите, я обработаю.
Очистил рану от грязи и крови. Между делом вкатил Коке укол от столбняка и хотел ещё добавить от бешенства, но Кока сказал, что там никаких собак не было, только битые машины, они искали запчасти, он поскользнулся – и вот…
– О, это опасно! Ржавое железо! Тогда я вам сделаю анестезию! – собрался было доктор, но Кока, опасаясь, что анестезия вперемешку с коксом может плохо кончиться, стал протестовать: он аллергик, лучше местную анестезию.
– Может, вакцину от аллергии? – предпринял доктор Клаус ещё одну попытку, но Кока сказал, что у него резус отрицательный и ему ничего нельзя вводить, кроме болеутоляющих.
– Боль – это только рецепторы! Это наше представление о ней, и не более того. – Сделав какой-то укол, доктор Клаус вдел плотную нитку в большую кривую иглу, вывел несколько ловких стежков, наложил повязку, забинтовал ногу. – Теперь – отдыхать!
– Отдыхать? – переспросил Кока и стал исподтишка оглядываться – нельзя ли чем-нибудь поживиться? Завтра начнётся ломка, а придёт ли этот Виля – никому не известно.
Но в операционной было пусто. Белоснежные приборы, сверкающие инструменты.
– Э… Доктор Клаус, у меня один маленький вопросик.
– Да, пожалуйста, – флегматично ответил доктор из-за высокой конторки, где что-то писал.
– Нельзя ли тут где-нибудь э-э-э… достать болеутоляющее?.. Завтра нога будет болеть… Может быть, можно купить?
Доктор Клаус внимательно посмотрел на него, подошёл, повернул к себе его руки, увидел несколько старых проколов и мозолей. Строго спросил:
– Вы наркозависимый?
– Нет, что вы! Это мне… прививки делали…
– Прививки? – хмуро усмехнулся доктор, покачал головой и направился из операционной, сказав брезгливо напоследок: – Сейчас вам принесут пижаму и тапки, снимите и выбросите с себя всю эту грязь! От неё – главная зараза!
Коке стало неловко. Он с тоской представил, на кого похож со стороны: небритый, в одной штанине, в грязи, с очень несвежими носками… “А вдруг эта красотка Анетта принесёт?.. А я в таком виде!.. Грязный, вонючий – перед женщиной!..”
Он сполз на пол, сел на какой-то прибор.
И правда – пришла доктор Анетта, велела ему встать с осциллографа, дала пижаму в пакете, к ней полный комплект: майку, носки, трусы. Повела носом: не хочет ли он принять душ, хотя бы частично?
– Да, да, конечно… Я упал… Машины… – забормотал Кока, со стыда пряча глаза. – А можно… с ногой… в душ?
Доктор Анетта пообещала дать водонепроницаемый чулок.
– Натянете. Особо не трите, конечно. Завтра оформим бумаги. У вас есть паспорт?
– Нет, дома забыл, в Париже. Есть карта.
– Да, Клаус сказал. Давайте! Завтра решим. А пока – по коридору направо душевая. Там всё необходимое – полотенце, шампунь, мыло!
И она, забрав карточку, уцокала по блестящему полу, а Кока, взяв в охапку новые вещи, поплёлся в душевую, по дороге захватив у доктора Анетты резиновый чулок, похожий на громадный презерватив.
Кое-как справившись с чулком, он принял душ и, ободрённый, в чистом белье и пижаме, появился в приёмной, откуда доктор Анетта повела его в палату.
– А нельзя ли… что-нибудь от болей?.. – по инерции спросил он.
– Что конкретно?
– Ну, болеутоляющее… Кодеин… Морфий…
– Кодеин? Морфий? – прыснула она. – С чего бы вам морфий давать? У вас рана неглубокая. Вы что, тяжелобольной?
– И так можно сказать, – горько пошутил Кока.
– Не фантазируйте! Ложитесь, отдыхайте. Сейчас принесу снотворное.
После таблетки Кока мгновенно вырубился.
Очнулся утром. Не понял, где он. Оглянулся. Нога ныла. В палате один. Вторая постель пуста. Занавески. Дверь в ванную. Всё белое… Больница!
Уже начинало подламывать. Нос полон соплей, тело ноет. Рана свербит.
Осмотрелся. Вещей нет. Только куртка, запачканная в крови. На ней – его тощий бумажник. Деньги на месте, но карты нет. Значит, проверяют. Где бы взять носовой платок?
Поволокся в ванную. Кости угрожающе давали о себе знать, толкались в кожу, словно изнутри стали расти острые шипы. В животе крутило и булькало.
С идиотской улыбкой захромал обратно (от ломки все мускулы дрябнут, лицо обвисает в кривой ухмылке). Влез на кровать, затих.
В дверь без стука проскользнула медсестра, юркая и точёная, узкоглазая – таиландка, что ли?
– Проснулись? – благожелательно спросила, раздвигая занавести и открывая форточку. – Как себя чувствуем?
Кока хотел сказать “хорошо”, но язык не повернулся. Куда там хорошо! Из носа льёт, на лица дебильная улыбка, нога болит, будто скворчит на сковородке, о чём он и сказал медсестре.
– Ногу зашили. Рана опасная. Очень сильно болит. Нет ли болеутоляющего?
– Шмерцмиттел?[132] – уточнила она и ушла.
За ней появился доктор Клаус, уже в плаще (видно, уходил домой после ночного дежурства).
– Как себя чувствуете?
– Хорошо, но нога болит… сильно…
– Вы что, простудились? – Доктор внимательно изучал Кокино лицо.
– Видно, так, – вздохнул Кока (ему очень не понравилась внимательность доктора Клауса).
Доктор наставительно заметил:
– Рана болит – это понятно. Вы не думайте о боли – её и не будет. Ведь это только фантом! – Но сжалился: – Вам дадут таблетку.
– Какую?
– Какую надо! – бесстрастно отрезал доктор Клаус и покинул палату, а через пару минут медсестра внесла на подносе оранжевую таблетку и стакан воды.
Но эта ерунда ломку не только не сняла, но ещё, кажется, усилила.
Так, мучаясь, он пролежал несколько часов. Ему было попеременно то люто холодно, то нестерпимо жарко. Он то скидывал одеяло, то натягивал. Из всех пор обильно струился вонючий пот. Из подмышек несло ацетоном, из трусов – солёной рыбой. Донимала тошнота и сопли, утираемые полотенцем. Его укачивало, тянуло рвать. Внутри всё трепыхалось.
“Вот он, кумар! Вот она, богиня Кумар! – думал Кока в просветах, вспоминая слова Лясика о том, что на Тибете живёт суровая живая богиня Кумар: когда она кричит – жди болезни, когда трёт глаза – смерть вблизи, когда плачет – тюрьма неизбежна, когда дрожит – холод ожидает всех… – Вот она меня и поймала! И страх, и холод, и смерть – всё вместе! Кумар, сжалься!”
Заодно припомнились советы Лясика, как снимать ломку: “Выпей чайный стакан водки залпом! Через полчаса – ещё один, всё пройдёт!” Да, найдёшь тут водку… От одной мысли о стакане водки затошнило, но он сдержался, затих.
Заходившая несколько раз медсестра приносила ему бумажные салфетки, воду, но на его жалобы принести что-нибудь от боли только ухмылялась:
– Не велено! Таблетку могу дать!
Какая таблетка! Сознание растерянно металось, заваливалось набок, в тёмные дыры. О чём бы он ни думал, куда бы ни совались робкие отростки его пугливых мыслей – всюду тупик! Всё черно впереди! Да, это всегда так: как наркоту жрать – так все вместе, гуртом и скопом, а как ломка приходит, то каждый с ней один на один остаётся.
Ко всему прибавился звон в ушах – неотрывный, невыносимый. Так гудят высоковольтные провода. Или невыключенный телевизор. У него точно опухоль в голове! Отчего ещё может быть такое гудение?..
Опухоли он боялся с детства. Один их сосед вдруг стал увеличиваться в размерах в прямом смысле: ноги, руки, голова стали распухать, расти, это называлось “слоновья болезнь”, что выяснилось в Москве, в клинике Бурденко, куда его повезла жена. Прооперировали – и всё обошлось, сосед пришёл в норму и часто предупреждал их, детей, чтобы они при играх берегли головы, может плохо кончиться. И так запугал, что одно время они даже купили пластмассовые шлемы, в них выходили во двор играть в прятки и пинг-понг, но потом об этом забыли, а Кока запомнил. “О господи, помоги, спаси!” – искренне пожелал он, чтобы кто-нибудь там, на небесах, услышал его.