За общим столом возникла тихая свара: Массимо забрал у дементного старичка фишки, стал сыпать их на свою башню. Старичок украл у него кубик. Но ссора тут же заглохла – врач дала обоим по яркому кубику, отчего дедуля пришёл в умиление и начал обильно пускать слюни и слёзы.
Когда время занятий истекло, все полезли со своими карточками к врачу – та ставила подписи. Гуськом вышли в холл, где мужик-каменщик и молодка-цыганка в чёрном что-то обсуждали на диване.
Цыганка громко и раздельно говорила:
– Я ненавижу мою мать! Она всю жизнь мне испоганила! Я бы её убила своими руками! Вот так бы взяла и задушила! И её, и сестру! – сжимала она воздух.
Каменщик отвечал:
– Ка́рмен, так нельзя говорить! Она тебе жизнь подарила! Она – твоя мать!
– Не хочу я такой матери! – нервно оглядывалась Кармен на клацающую негритянку-Будду – та шлёпала за водой к автомату, огибая бабу-солдата, шагающую по коридору.
Главное развлечение – обед. Его привозили в огромном стальном шкафу с полками. Каждый больной получал поднос со своим именем на табличке и заказанной едой. На обед обычно сходилось всё отделение, человек двадцать. Стояли молчаливой толпой, ждали, пока брат Фальке вытаскивал очередной поднос и выкрикивал имя. Больной брал поднос и отправлялся за стол, где тут же молча принимался за еду, не обращая внимания на соседа и обходясь без “приятного аппетита”. Тем, у кого так дрожали руки, что они не могли сами нести подносы, медбратья доставляли еду к столу и помогали ложке попасть в рот.
На подносе – чашка с протёртым супом, тарелка со шницелем и картошкой фри, и сладкое – булочка с йогуртом. Еда обычная, фастфудная, как в кафе, хотя на бумаге звучит заманчиво, даже гордо: индейка с грибами, ростбиф с крокетами, рататуй из овощей, кордон блю с цветной капустой.
После обеда подносы с грязной посудой ставились обратно в шкаф, а столовая убиралась дежурными из числа больных (дежурили по палатам, по два человека, очередь до Коки и Массимо подходила через пару дней).
Ещё Кока стал замечать, что некоторые из молодёжи по утрам и вечерам, взяв с собой кружку с кофе, куда-то уходят. Проследив, он выяснил: уходят наружу, во двор, где стоит круглая пепельница на ножке, там курят и пьют кофе. Так, видимо, они отыгрывают себе кусочки прежней жизни.
Там же, во дворе, небольшое кафе с шоколадом, мороженым, сигаретами, жвачками, всякой мелочью, в том числе и с комплектами трусов и носков, которые Кока купил, украдкой вытащив бумажник из-под матраса и не показывая, на всякий случай, Массимо деньги: кто знает, что в его больную башку взбредёт? Убьёт ночью – и всё! Вон, кулаки, как лошадиные копыта!
За столиками под зонтами возле кафе обычно сидят больные и навещатели, едят мороженое, беседуют. Туда же медбратья вывозят в каталках тех, кто не в силах ходить, чтобы и они на мир божий посмотрели.
В Кокином отделении тоже была такая невзрачная девушка-инвалид. Она передвигалась на кресле-каталке, которую обычно катил один и тот же тихий парень-пациент. Делать это приходилось часто: девушка много курила, надо каждый раз спускать каталку на лифте к пепельнице. Между ними явно трепыхалась любовь. Кока заметил: в холле они сидят рядом, близко: девушка в каталке, парень – в кресле. Держатся за руки. Девушка молча смотрит в экран телевизора, а парень влюблённо смотрит на неё, перебирая её пальцы. На обед и ужин он прикатывал девушку в столовую, где помогал ей управиться с тарелками, вилками, кружками, подвозил каталку к столу, прикреплял салфетку…
Глядя на неё, Кока представлял себе жизнь этой девушки, и ему становилось стыдно: у него и руки, и ноги на месте, а есть слепые, безногие, увечные! Каково жить без ног? Это только змеям подвластно!
Таскаться по занятиям и тренингам, прописанным в его листе, Кока не желал, хотя сдуру и поволокся раз на тренинг по релаксации, где сорок пять минут сидел с закрытыми глазами в глупых позах.
Тренер командовал:
– Расслабляем ступни, ноги… Плечи, шею, голову… – А Кока думал, что голова у него и так расслаблена, полна шума, словно от уха до уха внутри черепа протянуты гудящие гулкие провода. И надо бы напомнить доктору Хильдегард про томографию мозга, хотя название и пугало.
Потом чёрт дёрнул его потащиться в совсем противное место, на Angstbewältigung, семинар по преодолению страхов. В душном подвальном помещении собрались почему-то одни особи мужского пола – у женщин, видно, страхов нет. Они молча и коротко, по-европейски, оглядывали друг друга. Пришёл тренер, мрачный носатый мужик, без халата и таблички, начал с ходу что-то дробно частить по-немецки. Скоро у Коки от его выкриков и спёртого воздуха закружилась голова, он попросился в туалет – и дёрнул прочь от этого гадкого места. И никаких страхов у него нет. Да и за жизнь, видно, не очень-то и страшно – иначе бы не ширялся, не носил бы по карманам расстрельные сроки, не рисковал бы попасть в тюрьму, хотя от одного этого слова у Коки сжимались внутренности и тёк холодок по спине!..
Как-то вечером, когда врачи ушли, а вторая смена медбратьев ещё не подошла, он заметил в пустой ординаторской телефон и решил им воспользоваться.
Коротко наговорил матери на автоответчик, что у него всё в порядке, он в санатории, даст о себе знать.
У Лудо никто не взял трубку, что не новость, – когда они с Ёпом сидят во дворике, телефона из дома не слышно.
У Барана ответила жена: нет его, когда будет – неизвестно.
Лясик отозвался, но пасмурно:
– А, Кока… Ты где? В дурдом попал? В психушку? Ничего себе! Где ты территориально? В Германии? Вот дела! Немецкие менты поймали или как?
Кока рассказал, как с Бараном и Вилей поехали на автосвалку брать лекарство у казахов, как возник хипешной хозяин, Баран железякой приложил его, а что дальше было, Кока не знает, сам на проклятой решётке поранил ногу, попал в больницу, а оттуда в жуткой ломке его переместили в дурдом.
– Ломку мягко, микстурой, сняли. Да, там мои четыреста гульденов остались у казаха Мустафы! Баран знает! Спроси у него! Чего деньгам пропадать? Хотя я и завязал…
– Ты? Завязал? – развеселился Лясик. – Нашёлся завязальщик! Ты скорее увязальщик в разном дерьме, как и я! Не говори гоп, пока не соскочишь! Видели мы таких завязальщиков! До первого кайфа! Не верю! Ни по Станиславскому, ни без него!
– Увидишь, – не очень твёрдо ответил Кока. После ига ломки он ожил, и всё происшедшее уже не казалось таким уж страшным.
Лясик между тем сообщил, что против него открыто уголовное дело.
– Шьют и воровство, и нелегальную торговлю, и копают дальше. Я в несознанке, как адвокат посоветовал: “Молчи, и всё! Остальное я скажу!” Ну я и молчу, язык за зубы заложив. Собираю кидаемые в меня камни – основу моего пьедестала, как сказал один мудила от слова “мудак”. Такой облом! В каком ты граде? Нахтберг? Не слышал. Маленький, наверно, бюргерский городок. А, около Дюссельдорфа! Отсель недалеко. Если что – я насчёт бабок понял, спрошу с Барана! Прощевай! Может, и проведаем тебя!
20. Полудева
Скоро Кока осмелел настолько, что стал покрикивать на психов, когда те суетились без дела или устраивали мелкие добродушные стычки возле автомата, куда всем приходилось ходить за водой. Психи беспрекословно подчинялись: медикаменты делали своё дело.
Единственное место, куда он ходил без отвращения, были семинары по депрессиям – ему нравилась молоденькая психологиня.
Психологиня привычно и бегло перечисляла признаки депрессии: чувство вины, беспомощности, тревоги, страха, потеря концентрации, аппетита, мысли о смерти и самоубийстве. Просила участников поделиться своими ощущениями, но все молчали, переживая про себя свои невесёлые думы. Только один замурзанный, как котёнок, паренёк тихо признался: когда он ходит по улицам, ему кажется, что сзади кто-то тяжело дышит и вот-вот ударит его камнем по голове, поэтому он боится выходить из дома.
“Кому ты нужен, дурачок!” – ласково подумал Кока, а психологиня лукаво отозвалась:
– А вы кого-нибудь замечали за вами? Нет? Так чего же вы боитесь? Это только вам кажется. Забудьте. Мой вам совет – как только в голову пришли плохие мысли – тут же изымайте их, не думайте их! Думайте о хорошем, спокойном! Вам, молодой человек, я советую поехать отдохнуть на море, погулять там по променаду – море успокаивает психику, да и к толпе привыкнете. Что же делать? Нам приходится в жизни всё время сталкиваться с другими людьми! Надо уметь их терпеть!
Устроившись в углу, глядя поверх никлых голов на подвижную задницу психологини, на её вкусные губы, вспоминал свою школьницу Люси. Ему некоторое время даже посчастливилось сожительствовать и с Люси, и с её матерью Франсуазой, когда семья их переехала в соседний дом…
…Отца Люси, водителя фуры (быковатого и быдловатого, как вся шоферня), часто не бывало дома. Мать, Франсуаза, хитрая, жадная и похотливая, с Кокой сошлась сразу, как переехала, – под каким-то предлогом зазвала его к себе: “Кока́, не поможешь мне сложить вещи на антресоли?” – в узком коридоре прижималась, закатывала глаза, тяжело дышала и отдалась, как водится, на кухонном столике.
Вначале Кока не видел в Люси женщину – та была по-детски сутула, нелепа, капризна, взбалмошна. Грубила отцу, за что получала подзатыльники. На замечания матери отвечала шипением. Была помехой: подслушивала телефонные разговоры матери, подсматривала за ней, когда та готовилась идти на свидание с Кокой. Не хотела гулять, когда папа́ уезжал в командировки.
И вот случайно, на празднике взятия Бастилии, в общем дворе, где гомонили соседи, жарилось мясо и пилось вино, Кока вдруг увидел Люси в лучах солнца: глаза смотрят по-взрослому (и уже насмешливо), подведены краской. Руки из детских клешней с ссадинами и заусенцами превратились в ухоженные дамские пальчики, изящно держат бокал с отпитым вином. Кожа матова. Из перекосов тела получились взрослые округлости. Женщина в полной красе!
Она пила вино недетскими глотками и жаловалась, что дома её никто не понимает: мать груба и думает только о себе, а от папа́, кроме ругани и оплеух, ничего не дождёшься! Она раз уже убегала из дома! И убежит ещё! С ними она жить не хочет! Её никто не любит! К её мнению никто не прислушивается! Все только приказывают и тиранят! А она уже взрослая, сама всё прекрасно понимает!