А Кока, исподволь любуясь ею, думал, что бо́льшего счастья, чем жить с ней где-нибудь на мансарде, среди музыки, гашиша и хрустящих круассанов с коньяком, быть не может.
– Давай встретимся, поговорим, – сказал он без особых надежд, сам ещё плохо понимая, зачем он это говорит.
И вдруг услышал:
– Давайте!
(Она говорила ему “вы” и “дядя”.)
Его продрал мороз, облило огнём.
– Когда? Где? – начал спрашивать он.
Мельком сказано место и время.
Кока провёл эти дни как в бреду, но на свидание она не пришла. Когда же позвонил и услышал, что она не пришла потому, что папа́ не пустил её гулять, то понял: она просто шалунья, и всё это бред, и ничего между ними быть не может. А он осёл и болван, жертва её неуклюже-детского кокетства. Живая игрушка. Выпила вина и пожаловалась на родителей – с кем не бывает? А он поспешил соорудить воздушно-постельные за́мки!..
Через неделю она вдруг сама позвонила, сказала одно слово:
– Встретимся?
– Когда? Где? – Кока замер, как мышь перед кошкой.
– В два. В кафе-мороженом.
– Договорились, – вдруг севшим голосом сказал он, чувствуя, как внутри колышется беспокойное, сладостное, многослойное волнение.
Она пришла. Ногти наманикюрены. Причёска по-взрослому, с одиноким кручёным локоном через высокий лоб. На стройных ногах – рубчатые колготки с ромбами, решившие все сомнения.
Захватив айскрим и пару банок пива, они отправились в садик возле Сены, выкурили джоинт, сидели близко друг к другу. Она выскрёбывала свой стаканчик, ругала родителей, – а он превращался в мальчишку, который сидит с девчонкой и ест мороженое.
И вдруг её губы оказались совсем рядом…
Долго целовались, но только раз его рука разрешила себе коснуться её груди, ощутив её недетскую тяжесть и упругость. И она пару раз, невзначай, прошлась пальчиками по его ширинке.
– Пойдём ко мне? – сказал он с трепетом, хотя понятия не имел, куда.
– Не сегодня, – безмятежно ответила она с блаженной улыбкой. – Когда?.. А давай в четверг? Я уйду с двух последних уроков. Куда прийти?
Кока не знал пока ответа.
– Скажу по телефону. Не боишься?
– Я ничего не боюсь, – ответила она серьёзно. – Ну, пойдём? Мне ещё биологию готовить.
У знакомого француза выпросить ключи от квартиры оказалось нетрудно, благо тот днями работал на мясокомбинате. Кока подмуровал просьбу кусочком афганского гашиша. Француз был согласен на всё: чего ж лучше – ты на работе, а кусочек пахучего тягучего счастья ждёт тебя на столе вместе с запиской в одно слово: “Merci”?
В ночь перед свиданием Кока мучительно думал о том, что должно произойти в квартире у мясника. Если она девушка, то это значит, он должен взять на себя грех. Помимо всего прочего – опасно! А ну, взбрыкнёт потом, скажет – я не хотела, он меня изнасиловал! Кто знает, что этим малолеткам взбредёт в шальную башку?! Нет, обойти это табу есть много разных способов, и все они известны Коке, к своим годам собравшему немалый опыт в амурных делах, хотя он никогда не жил с женщиной, если не любил её. А если любил, то по полной программе – с ревностью, проверками, сценами, скандалами.
В четверг Люси стояла на заветном углу за десять минут до срока (он наблюдал из-за кустов). Они молча нырнули в подъезд, тихо поднялись в квартиру француза-мясника, бесшумно открыли дверь.
После трёх бокалов и пяти затяжек она пересела ближе. Они стали целоваться, вначале легко, в шутку, а потом всё страстней и жадней. Поцелуи взрослые. На шутливый вопрос “откуда такое умение?” она безмятежно ответила:
– А мы только этим на вечеринках и заняты! – Отчего у Коки отлегло от сердца.
Скоро её рука нашла то, что искала, но Люси тут же призналась:
– Учи меня постепенно, я ничего не знаю! Я… ещё не до конца… – жарко шептала она, а у него в голове прыгали цветные зигзаги и золотые молнии.
Однако быстро выяснилось, что всё она прекрасно умеет, особенно по-французски.
– Глубокий петтинг, – объяснила она. – У нас в школе все этим занимаются. С какого времени? Как на уроке сексуального воспитания объяснили, так все и попробовали. Всем понравилось. Притом я француженка, а секс по-французски сам знаешь что такое… С седьмого-восьмого класса начали. Где? А всюду, где попало! По вечерам в садах, подвалах, подъездах, туалетах на диско… – Она засмеялась. – Так что я – полудева-полуженщина. А ты должен сделать из меня полную женщину!..
Уходя и прихорашиваясь у зеркала, она неожиданно заявила, что ноги у неё длиннее, чем у мамы. И кожа чище. И груди больше, не так ли? Причём глаза её вспыхнули нехорошим блеском. Она ждала ответа, но Кока на провокацию не поддался.
Через некоторое время Франсуаза, чуя неладное, начала шумный разговор: они-де уже десять дней не встречались, не завелась ли у тебя какая-нибудь девица? Кока бросил в ответ: он – не рабская секс-машина, у него своя жизнь и проблемы.
Франсуаза даже грозила:
– Не думай, драгоценный Кока́, что только твой светильник светит!
– Хищница! – огрызался он.
Но как распределить встречи? Обе хотели встречаться дважды в неделю, выходило многовато…
Его тянуло и к матери, и к дочери. Чувства двоились, черты сливались. Если с дочерью было приятно болтать, ласкаться, шутить, нежничать, то с матерью – начинать сразу с дела, в сексе она была крута, резка, умела, строга, сосредоточенна и брезглива, что нравилось тоже весьма брезгливому Коке.
Он любил обеих, но по-разному. А где грань между любовью и сексом – каждый должен знать сам…
Психологиня, начертав сакральную зловещую надпись:
страхи → неврозы → психические расстройства → депрессии → суицид
и подробно объяснив, где страхи зарождаются и куда продвигаются, сказала напоследок, что неврозы – это не что иное, как неспособность психики переносить неопределённость. Кока усмехнулся про себя: у него уж точно невроз, вся его жизнь – одна большая неопределённость.
Психологиня облизала губки, пообещав, по обычаю, в следующий раз рассказать, как бороться с депрессией. И молчаливые пришибленные депрессивцы, так и не услышав ничего о заветном спасении (причины понятны, где выход?), подавали ей по очереди свои картонки, и она холёными красивыми пальцами быстро чиркала подпись, всем улыбаясь, кивая и приглашая приходить (а Кока, протягивая ей лист, думал, что рядом с такой киской любая депрессия пройдёт в две минуты).
После того, как он избавился от ломки, мысли о женщинах всё чаще посещали его. Он боролся с соблазнами, как мог и умел, но это не помогало. Помимо воли он стал засматриваться на врачих и медсестёр. Доктор Хильдегард, обтянутая кожей, вызывала в нём порномысли. Медсестра Мелисса имела огромную грудь, коей касалась Коки каждый раз, когда измеряла давление. И даже смазливая уборщица, гремевшая по утрам ведром и шваброй, была, на его взгляд, очень мила и явно охотлива до секса.
Кроме влюбленной пары с каталкой, особых привязанностей не наблюдалось. Хотя народ так занят своими мыслями и так уродлив, что понятно – не до этого. Пару раз он заметил, как когтистый Стефан уходил с каракатицей в чёрном бархате в лесок возле клиники. Что им там делать? Но пучеглазая каракатица отвратительна! Как можно её трахать? Впрочем, минет слеп, нем и глух…
Ещё пару раз замечал, как каменщик о чем-то сговаривался с Кармен и потом удалялся с ней (Кока следил из окна) в тот же лесок, куда ходил когтистый Стефан с каракатицей. Там, видимо, место для этих дел…
И другая мысль – что надо сделать томографию мозга – нет-нет да и подкрадывалась к нему: очень уж донимал постоянный шум в ушах, стихающий только во сне, а наяву пугающе стабильный. Кока старался не думать об этом, изымать из головы (как советовала психологиня), – но как изымешь, если именно в голове звенит испорченный трансформатор, гудит неисправный неон, жужжит пчела-матриарх, тянет бесконечную ноту невыключенный телевизор?
Он решился напомнить об этом при обходе. Кожаная Хильдегард дежурно повторила, что это, скорее всего, тиннитус, наблюдаемый у десяти процентов жителей земли.
– А от чего он бывает? – забеспокоился Кока.
– Этого никто не знает, есть множество причин. Например, у альпинистов часто бывает. Возьмите в эргокабинете энциклопедию, почитайте. – Она сверилась по журналу и сказала, что томография будет произведена послезавтра. Где? В спецклинике. Вас заберут туда на такси и привезут обратно.
– Это больно? – глупо вырвалось у Коки, что вызвало смех врачей.
– Нет. Не бойтесь! Немного погудит – и всё!
– У меня и так гудит, не страшно, – пошутил Кока, а доктор Кристоф в тапочках доверительно добавил:
– От тиннитуса спасения нет. С ним надо свыкнуться. И не подписывайтесь на всякие переливания крови, таблетки, китайские корни, гинкго и прочую дребедень, ничего не помогает. Тиннитус не болезнь, а симптом, что в организме что-то не в порядке. Это может быть что угодно: от сжатия сосудов, позвонков, густой крови, скелетного рахита вплоть до… – Но доктор Хильдегард резко прервала его:
– Довольно. Всё и так ясно.
Кока тут же сбегал в кабинет, где раскрашивал восьмикрылого лебедя, нашёл энциклопедию, кое-как продрался через немецкую терминологию. И стало ясно, что с этим проклятым тиннитусом ничего не ясно. Хуже, что не предлагалось никакого нормального лечения, только советы во всех комнатах постоянно держать включёнными тихую музыку или бормотание телевизора, чтоб этим шумом отвлекать от шума в голове, перекрывать его. Также предлагались прогулки на свежем воздухе, пешие походы, занятия физкультурой и спортом, плавание, иглоукалывание, массажи, китайские народные средства. Кока закрыл энциклопедию. Прав доктор Кристоф – нет лечения. Но если нет лечения, то чего дёргаться?
Он сел в холле. Когтистый поляк Стефан звал его в спортзал, но Кока отнекивался, сам думая: “Спорт, физкультура, зарядка! Этого не хватало! Пусть гепарды бегают, кенгуру прыгают, а я человек! Или вот еще – пешие походы! Ага, только под дулом Калашникова! Как может человек добровольно лезть на горы? Психи лезут на стены, а самые чокнутые – в горы, как те больные тиннитусом альпинисты… А дядя Родион Засекин, двоюродный брат бабушки, из ветви московский родни?.. Разве он не ходил добровольно по го