рам?.. С утра и до вечера?..”
О, это был гость от бога! Каждый год, в сентябре, он приезжал из Москвы на две недели, ел только горячий лаваш с маслом и сыром, пил чай, рано утром вставал и тихо уходил, в спецодежде, с рюкзачком, в панаме, а вечерами как мышка ложился спать, пожевав на ночь хлеба с сыром.
И это казалось маленькому Коке необычным: он привык, что гости – это суета, новые лица, подарки, раскиданные вещи, радостный кавардак, на кухне тарарам и готовка: кто-то торопливо ест (куда-то опаздывает), кто-то уже поел (теперь хочет принять ванну), кто-то собирается есть (а потом идти на могилу Грибоедова), а кому-то позарез надо по магазинам. А с Родионом – тихий щелчок двери утром, потом вечером – опять щелчок, хлеб с сыром и тишина до утреннего щелчка. На вопросы маленького Коки, куда ходит дядя Родион, бабушка отвечала:
– По горам ходит. Он юношей во время войны жил у нас. Часто ходил в горы. Теперь вспоминает родные места, гуляет по лесу. Вообще он физик-ядерщик.
То, что по лесу, – несомненно: дядя Родион приносил Коке с каждой прогулки какую-нибудь интересную ветку, похожую на птицу или рыбу, или замысловатый корень с мордой лешего. Но почему так долго? Что он там ищет в горах? Может быть, золото? Или бриллианты (во дворе дети поговаривали, что в Кавказских горах есть тайник царицы Тамары, где собраны огромные богатства)?
Бабушка ответила, что так ему хочется, он альпинист. Когда же маленький Кока попытался узнать, кто такие альпинисты, то не получил внятного ответа.
– Альпинисты?.. Ну… Они любят лазить по горам. На самый верх взбираются. Зачем? Себя проверить. Себе доказать, что сильные, всё могут. Подумать в одиночестве.
– Вот дураки! Больше делать нечего – на горы лазить! Лучше б книжки читали! Что, на диване нельзя обдумывать? – от всей души удивился Кока (сам он ненавидел каменистый подъём от площади Ленина в Сололаки). – А ходит он вообще? Может, просто в лес идёт и лежит там целый день на травке? Или вино с хлеб-сыром пьёт? – уцепился он за соломинку смысла.
– Километров по двадцать в день ходит, думаю. Без всякого вина.
Ауф! Двадцать километров! По жаре, по горам, на самые вершины и, главное, добровольно! Зачем? Понятно: раб в Египте должен таскать камни, каторжник – волочить ядра на ногах, шахтёр – рубить руду, но чтобы просто так, ради удовольствия себя мучить?! Этого Кока понять не мог, но запомнил дядю Родиона, в кедах, спортивных штанах и штормовке, а слово “альпинисты” осталось в его сознании как нечто непонятное. И никогда до конца не верилось, что они из одного интереса, без дела, тащатся вверх. Нет, что-то они там, в горах, всё-таки делают!.. Ну не может человек сам себе добровольно вешать на шею камень, а на ноги – гири!..
…Рядом в кресло тяжело опустилась пучеглазая толстая каракатица в чёрном платье. Бархат не скрывал жиров. Кока встретился с ней глазами – её зрачки не стояли на месте, дрожали.
Она молча вытащила пачку галет, вскрыла зубами и начала хрустеть.
От галет Кока тоже не отказался бы, поэтому льстиво поздоровался с каракатицей по-русски. Она, как зверь, зыркнула по нему взглядом, но вполне дружелюбно отозвалась:
– И тебе не хворать. Как себя чувствуете?
– Спасибо, хорошо!
Не зная, с чего начать разговор, Кока спросил, давно ли она тут.
– А твоё какое собачье дело? – вдруг грубо отрезала она и злобно воззрилась на него, перестав двигать жвалами.
Он испугался, что она может вцепиться в него, но спокойно ответил:
– Никакое. Просто спросил.
– Просто кошки не ебутся, – заключила каракатица и снова заработала челюстями, поглощая галеты.
Видно, зла. Или от природы, или от болезни. На осторожные вопросы, почему она здесь, задорно ответила:
– А ты какого хера здесь? Депрессия? Невроз? Ну, и я! Как подожмёт – сама приезжаю, ложусь. Я тут их всех знаю. Все опасные! Я вам скажу по секрету, уважаемый: не ешьте со всеми в столовой! – Она вдруг опять перешла на вежливое “вы”, понизила голос. – Почему? А потому, что там один больной постоянно воздух отравляет!
– В каком смысле?
Каракатица торжествующе посмотрела на Коку:
– У него дыхание ядовитое, опасное, с бактериями.
– А кто это?
– Этого я не могу вам сказать, – важно насупилась каракатица. – Тайна! Только мне известно, но вас я предупреждаю! – А Кока подумал: вот почему она каждый раз уходит со своей тарелкой в смежную, игровую комнату, где громко чавкает и похрюкивает. И сколько бы её ни гнали медбратья обратно в столовую, она ни в какую не соглашалась, грязно ругала их русским матом и оставалась на месте.
– А сами вы откуда? – светским тоном поинтересовался Кока, всё ещё надеясь получить галету, но вместо этого дождался ответа:
– От верблюда. Оттуда. Сам знаешь, откуда. Откуда и ты, козёл! – И неопределённо махнула рукой в наплывах жира.
Их разговор закончился тем, что каракатица, внезапно озлившись, посоветовала Коке подняться на крышу клиники и спрыгнуть оттуда вниз.
– Всё! Пошёл на хер! Исполнять!
Кока ретировался от злой бабы с её ногами редкой кривизны и площадной бранью (сам Кока особо не сквернословил, памятуя слова бабушки, что ругань в первую очередь разрушает психику ругателя). В этой каракатице явно живут два человека: один – вежливый и приличный, а другой – злобный и грязный на язык. Говорил же Лудо, что каракатицы имеют три сердца и зелёную кровь…
Перед походом на томографию Кока тщательно помылся, надел новое бельё и сел в холле ждать такси. Психи уже разбрелись кто куда. Мимо неслышно сновал туда-сюда доктор Кристоф в тёплых тапочках. Баба-солдат выхаживала по коридору свою добровольную вахту. Брат Фальке вёл куда-то библейского старца в саване, тот жевал губами и слабо сопротивлялся. Когтистый Стефан забрался на своё кресло с толстой книгой (потом оказалось – “Война и мир” на польском языке).
Шофёр такси, разговорчивый индус, поведал, что томография – это совсем не больно, на голову вроде ведра наденут и звук пустят.
“Этого не хватало! – подумал Кока. – Как? Через ведро звук? Зачем? Что, концлагерь, пыточная камера?”
Шофер довёз и довёл его по гулким пустым коридорам до массивной двери, открыв которую, Кока оказался в очень большом, с очень высокими потолками помещении, где всё было белым-бело: стены, шкафы, стойка, халат женщины за стойкой, телефоны, белые цветы в белых вазах. Даже серебряная седина врачихи – под стать остальному.
Шофёр отдал ей бумаги, сказав, что будет ждать Коку на улице.
В помещение не проникало ни звука. Белое снежное безмолвие, как у Джека Лондона (усиленно внедряемого в детстве бабушкой в Кокину голову). Слышно только, как врачиха шуршит пером. Потом она подала Коке увесистую анкету – её следует заполнить в комнате ожидания.
Кое-как, путаясь в немецких терминах и болезнях, Кока заполнил анкету. Теперь врачиха велела ему идти в раздевалку, оставить там верхнее бельё, все железные предметы, надеть халат и тапочки, их он найдёт в запечатанном пакете в раздевалке.
– Стальных или золотых зубов нет?
– Пока нет.
Кока ушёл в раздевалку, всё исполнил, вернулся.
В стене отворилась незаметная дверь, выпустила врача в зелёном халате.
– Пожалуйте за мной!
Кока поспешил следом по длинному коридору, путаясь в спадающих тапочках.
В белоснежном зале стоял огромный могучий аппарат, зиял отверстием, сиял белизной, хромом и никелем. Врач в зелёном халате что-то отрегулировал в аппарате, велел Коке ложиться головой к отверстию, дал наушники, предупредив:
– Сейчас на вас наедет шлем. Какое-то время будут громкие звуки, но недолго, минут пятнадцать. Лежите смирно. Мы тут! Если станет плохо – пошевелите рукой.
“Эге! Пошевелите рукой, ногой! С чего должно стать плохо? Убивать меня собираются?” – испугался Кока, но поздно: аппарат зажужжал, на голову медленно и торжественно наехал шлем и начал производить странные звуки – громкие, какие-то заворотистые, заковыристые, утробные, низкие, крутые переливы и рокоты, одновременно похожие и на музыку Black Sabbath, и на предсмертный рёв коров (которых резали курды на свадьбы и похороны), и на фендер-бас, и на бульканье лавы в кратере, и на контрабасное курлыканье, и на рёв мотора.
Он лежал во тьме, оглушённый этим дьявольским концертом, и уже хотел показать рукой, что хватит, достаточно, – как звуки прекратились, шлем медленно отъехал, Кока увидел свет неоновых ламп и доктора в зелёной шапочке.
– Как себя чувствуем?
– Нормально. Громко играла дьявольская музыка!
Врач кивнул – это да, громко.
– Когда будет результат? – слезая с аппарата, спросил Кока.
– Мы пришлём ответ в клинику!
Оделся в раздевалке. С трудом нашёл выход из странного места, где полная белая тишина переходит в страшные чёрные неземные звуки, какие, наверно, будут звучать при конце мира. Такси ждало его.
Оглушённый, мотая головой, сел в машину. Шум в ушах значительно усилился после проклятой процедуры.
В палате застал посетителей: на стульях возле кровати Массимо молча сидели мужчина и женщина, оба в чёрном. При виде Коки встали, представились на ломаном немецком:
– Сестра от Массимо!
– Зять!
Сам Массимо хмуро лежал на постели. Обиженно пробурчал:
– Ригатони от маммы не принесла! – и плюнул в сторону женщины.
Родичи худы, унылы, темны. Зять молчал, а сестра с жалостью спросила:
– Он вам сильный беспокоится?
– Нет, он о’кей. Всё мамины ригатони вспоминает.
Сестра выразительно сложила ладони под щекой и украдкой указала на траурный креп на шляпе мужа. До Коки дошло: мамма теперь готовит ригатони на небесной кухне, где-нибудь в чистилище, что от Массимо явно скрывают.
Он извинился и вышел, чтобы не мешать их разговору, – мало ли какие дела у калабрийцев? Может быть, вообще этот Массимо – дон мафии и прячется тут от полиции? Хотя вряд ли такой дебил может быть доном! Кто будет его рыги и пуки терпеть? Или явится в ресторан на собрание коза ностры в ночной пижаме, шапке и тёплом шарфе, давеча в них на эрготерапии важно, как фараон, сидел… Сейчас недоволен, что ригатони нет… И маммы нет… Эх…