– Как будто сейчас не так? – вставил Кока.
– Ещё нет. Ещё не сложилось, где чья кормушка, поэтому идёт делёж, скулёж, грабёж, все вошли в раж, в большой кураж! А вот когда всё будет поделено, тогда и успокоятся… И большой народ, как и тысячу лет назад, будет пахать в нищете, платить оброк и барщину, – а князья будут пировать! Народ пятьсот лет назад как с дуба рухнул, так и остался лежать, благо, грибов и ягод было навалом, мёд от пчёл и шкуры на шубы от медведей, – чего ещё надо для жизни, кроме, разумеется, водки, огурца и кислой капустки?
– Чего он такой агрессивный сегодня? – спросил Кока у Барана.
– Кента его замочили в Москва. Покловник лично пуля в копф[150] всадил! Думал, он амлаз стырил! Все под бог ходим!
– Не под богом, а под топором и пулей! – взъярился Лясик.
– Что за покловник, амлаз? – не понял Кока.
Лясик раздражённо ответил:
– А полковник один моего друга детства, Генку, ни с того ни с сего уложил наповал!.. Ему показалось, Генка полез за пистолетом. А у Генки отродясь волыны не было… Он эти дебильные алмазные хернюшки-серьги из витрины умудрился вытащить, а продавец заметил и нажал красную кнопку. Облава, то-сё, две канарейки, окружили и убили. Кирдык!
– Так ба просто не тётнули[151], може, он железо вытащил? – вставил Баран.
– Да нет! Генка – аферюга, мошенник вроде меня, но не убийца и не киллер! Но в России ведь всё равно – кого судить, сколько давать, как убивать!
И возмущённо продолжил, что совок – это конгломерат, свалка, тюрьма всех народностей от чукчей до дагов с шайкой мародёров во главе, сейчас идёт грызня за бабки и землю, а потом какой-нибудь мини-квази-Сталин прихлопнет всю малину, чтоб самому всем заправлять и торговать распивочно и на вынос! Продали бы и людей в рабство, да не купит никто – кому наши распиздяи нужны? Народ безгласен, бесправен, нем, забит, замордован, он объект дойки и пахоты, у него нет иной роли, кроме рабской кабалы в руках Москвы, которая одна живёт и жирует, когда вся остальная страна – во мгле, что правильно заметили ещё сто лет назад.
– Передайте Ильичу, нам и это по плечу! – вдруг запел он фальцетом. – То, что мамочка связала, можно выменять на сало!
Баран повёл головой.
– Вот его плющит и корёжит! Неймётся Лясу! Чего ты причепился? Вон у Кока дома в Гурзии криг[152] идёт, а он не пиздит, как Троцкий!
Лясик взвился:
– Какой на хер Троцкий? Войны пройдут, а культура останется! А их культура, – он ткнул пальцем в сторону Коки, – на много столетий старше нашей! У них был Ренессанс, рыцарство, поэзия, проза цвела, а у нас – Батый да Мамай, да Джучи, да землю носом пахать тысячу лет! Ну да понятно: грузины на шестьсот лет старше по Христу, а по жизни – так под тысячи две тянет! Москва когда основана? В двенадцатом веке. А Тбилиси? В четвёртом. Есть разница?.. А женщины ваши? Волшебство, гармония, изыск, лоск, блеск, грация, достоинство! Любая официантка выглядит как княжна! Или сравни народные танцы!.. Грузинские полны величия, грации, обаяния, а наши залихватские яблочки, разухабистые присядки, трепаки под баян?.. Вот что за гнусь ты слушаешь? – ткнул Лясик в магнитофон, пытаясь выключить шансон, а Баран нешуточно хлопнул его по руке:
– Не трожь, курва! Мне по кайф! – А танта Нюра, вдруг злобно заурчав, изо всех сил ударила Лясика сумкой по затылку – тот дёрнулся и замолк на полуслове.
Баран удивлённо обернулся:
– Ты чего, танта? Охренела? Харэ харахор хоровод! Кончай говнотёрки! Базар кончай! Спокойняк всем, не то из масина выкину!
Но Лясик не успокаивался, хоть и попритих. Приложив к голове бутылку, продолжал ажитированно (видно, занюхал без меры на заправке) говорить о том, что вот пример – танта Нюра! Ничего, кроме голой агрессии, предложить не может! Типичный персонаж наших фильмов, где мёртвая пьянка, грязный секс, подлость, хамство и агрессия! А ведь мы, вечные люмпены Европы, могли бы быть самой богатой и счастливой страной! Пришёл бы умный царь, объединил Россию с Европой в несокрушимый союз! Ещё Пётр Великий хотел сделать это, да наша дремотная боярня не пожелала: зачем, не лучше щи лаптем хлебать? Соединить наши ресурсы и европейские технологии! Да и умы у нас светлые в обилии водились когда-то! Но нет! Не будет этого! Всё произойдёт как всегда – буднично, мерзко и пошло! Cядет тиранчик со своими опричниками и начнёт разбойствовать и грабить! Дорога России – в никуда, в развал! Америка куда привлекательнее! Там – цивилизация, прогресс, движение, наука, мировые мозги, технологии, а мы табуретку нормально сделать не можем, только автоматы Калашникова без конца клепаем, чтоб люди во всём мире друг друга больше и обильнее убивали! Строили-строили всеобщее счастье, теперь будем всеобщее несчастье строить! Выживут только те, кто вовремя сбежит!
– Ты же успел сбежать – чего ты бесишься? – поинтересовался Кока, искренне не понимая, для кого Лясик всё это говорит.
Лясик обернулся всем телом:
– А то бешусь – почему я должен здесь телепаться, когда у меня есть родина длиной и шириной в полкарты? Думаешь, мне приятно среди голландских петухов валандаться? Язык, детство, арбатские дворы – это мало?.. А ехать обратно в Москву… Нет, увольте!.. Чтоб там сдохнуть от тоски и пьянства?.. Раньше был Политпросвет, а сейчас наступил Беспросвет… Пиздатели!.. Хуйдожники!..
– Ты вольтанулся, Ляс? – буркнул Баран, выворачивая на автобан, ведущий в Амстердам. – Затрахал, хватит, правда, отхватись.
Но Лясик уже остывал, почему-то обругав напоследок тех, кто сдуру в театры ходит (хотя никто в машине этим недугом не страдал):
– Я в жизни не пойду ни в оперу, ни в театр! Зачем? Лучше лягу у себя на диване, включу проигрыватель – и вся музыка мира моя! И весь балет мой по телику! Что за глупость – сидеть бараньим стадом и смотреть, как самый хитрый и умный козёл ведёт это стадо неизвестно куда, тряся мудями, которые господь неизвестно почему привесил самцам снаружи! Меня тянут в пургаториум[153] – а я не иду, нечего мне там делать, где пурга и метель! И в жизни пуржит дай боже!
Так ехали они дальше под дикий шансон и злобные разглагольствования Лясика. Танта Нюра рядом с Кокой вырубилась напрочь: голова её каталась по валику, как у мёртвой, Кока даже легонько тронул её за руку: “Жива?” – но танта Нюра заурчала:
– Лапы убрал, сучонок! – и колыхнулась, усаживаясь поудобнее, отчего по машине повеяло кошачьей вонью, а Лясик глубоко вздохнул.
Возле Большого канала Баран вдруг резко, толчком, остановил машину.
– Тута тихо. – Ткнул Лясика в бок. – Давай! Говори!
– Сам говори, – огрызнулся Лясик.
– В чём дело? – всполошился Кока. – Что говорить?
Лясик подтянулся на сиденье, взлохматил шевелюру.
– Милостивый государь, суть нашей неразрешимой загвоздки в том, что сему молодому юноше, Барану, надо помочь…
– Говори по-человечески – что случилось?
Лясик строго спросил:
– А кто отбил трубой полплеча хозяину автосвалки?
– Баран.
– Ну вот. Об этом узнала полиция… Сейчас Барана ищут. И мы подумали… Ты же в дурдоме лежал… У тебя папиры, справка, что ты шизо… Тебе ничего не будет… Скажи в полиции, что это ты ёбнул хозяина от страха, а мы тебе ещё бабла подкинем…
В салоне сгустилось напряжённое молчание – ждали ответа.
И Кока возразил как можно твёрже:
– Нет, так дело не пойдёт. Во-первых, никакой справки у меня нет, вы сами вывезли меня из дурдома… А во-вторых, в тюрьму идти я не собираюсь!..
Баран глухо, по-собачьи, заворчал, но Лясик, успокоив его взглядом, вкрадчиво продолжал ввинчивать в Коку свою мысль:
– Какая тюрьма! Боже упаси! Штраф – и всё! Ты первый раз, псих, испугался, думал, что хозяин – грабитель… Отмахнулся трубой, несчастный случай… За это срока не будет, штраф… А штраф Баран заплатит, не сомневайся!..
“За какого идиота они меня принимают?!” – взъерошились в Коке злые мысли.
– Если всё так просто, то почему сам Баран не идёт в ментовку и не платит штраф? Зачем это делать через меня?
– Я судимши. Полгод за хулиганка сидевши, – буркнул Баран.
– Его как рецидивиста пустят, там штрафом не отделаться, – ввернул Лясик, и Баран мотнул бритой башкой:
– Вота да.
Кока не нашёлся сразу, что сказать, но сумел скрыть замешательство делано-спокойным ответом:
– Ну что же, святое дело – помочь… Надо подумать… Так, с бухты-барахты… (Сам думая: “Завтра вы меня тут не увидите!”)
– Чего там барахта? Какие на хрен бухты? – начал с вызовом Баран, но Лясик поморщился:
– Не мельтеши! Правильно человек говорит! Ну, думай, только побыстрее, не то Барана уже на допрос вызывают. Как решишь – позвони Барану. А он тебе за труды ещё штуку отвалит, тоже на улице не валяется… Или мы к тебе заедем. Ты где ночуешь? У своих бомжей?
– Нет, у одной бабы, – соврал Кока. – Ладно. Всё. Я пошёл. Завтра позвоню.
Но Баран, развернувшись всем телом от руля, опять начал нудить, что ему в полицию никак нельзя, жена на сносях, а он “как лецидивир” канает, ему много могут навесить.
– Ага, а мне – мало? – не удержался Кока и рывком открыл дверцу. – До встречи!
Баран резво и грубо ухватил его за рукав:
– Стоп! Куды?
Кока решительно вырвал руку, оттолкнул танту Нюру, вылез из машины и скорым шагом двинулся вдоль канала, ожидая спиной стука дверцы и кулаков Барана. Но услышал урчание мотора, и джип со злым скрежетом и злобным визгом пролетел впритык к нему.
Убрались!.. Ишь чего – в тюрьму за него сесть!.. Больше делать нечего!.. Последнее место на земле, где бы он хотел оказаться, – это тюрьма!.. Он с детства слышал во дворе это страшное, суровое, звенящее, как цепи, слово “цихе”[154], и тюрьма представлялась ему в виде их подвала, где вместо старой мебели в паутине, корзин с пыльными банками и бочат с вином сидят в темноте грязные, небритые типы, тоже в паутине, пыли и лишаях, негромко позванивают кандалами, играют в зари