– Цинга, что ли? – отвёл глаза Кока.
– Может быть. Чеснок ем, не помогает. Ты как? Бабушка жива-здорова? А то со всех сторон только и слышно: тот умер, этот скончался, того неделю как похоронили… Мрут люди, Кока-джан!
– Неудивительно, когда такой беспредел кругом, – повёл Кока рукой. – Когда к тебе шёл, чёрные джипы с типами в хаки проехали, а из окон стволы торчат. Я третий день помыться не могу – воды нет.
– Я про это вообще забыл, брат! У нас воды и раньше не было – с дворового крана носили, а теперь и там нету. Хорошо хоть уборная во дворе… Что у тебя? Продать что-нибудь?
Кока развернул свёрток:.
– Да, у бабки украл. Посмотри.
Арам быстро зыркнул на книги, взял “Переписку” Екатерины, повертел, понюхал. “Описание Парижа” взвесил на руке, а по “Герою нашего времени” только скользнул взглядом. Вздохнул:
– Книги хорошие. Но главные покупщики раритета, грузинские евреи, уже все уехали. Что делать? Кому это показывать? У людей на хлеб купонов не хватает! Если хочешь, оставь, я завтра с утра пойду сидеть на барахолке под Сухим мостом, может, кто и клюнет… Вот эти кирпичи должен на горбу туда тащить, даже на такси денег нет, – пнул он ногой внушительную стопку книг. – Сижу там целый день, как ахвар[165], а толку ноль. Теперь люди книги не покупают, а жгут, чтобы не замёрзнуть.
– А сколько они могут стоить? – Кока попытался заглянуть в глаза Араму, не удалось – глаза были скошены.
– Кто его знает?.. Я ж не антиквар, а книжный барыга, как вы говорите…
Кока прикинул:
– Ну, за три книги – три сотни баксов. Только быстро надо. Идёт? (Думая о том, что этих несчастных денег даже на дорогу не хватит.)
– Что?.. Триста долларов? – закудахтал книгоноша. – Да я десять долларов на хлеб и молоко собрать не могу, трёх детей имею! Никаких денег у меня нет, брат-джан!.. Оставляй, я их завтра с другим старьём отнесу, авось купят… Вон в ту стопку положи, где “Христос и Антихрист” Мережковского. Не читал? Очень интересно. Пишет, что Христос был армянином…
Кока усмехнулся:
– Ага, Тер-Христосянц… И Пётр Великий, и Давид Строитель, и все египетские фараоны и папы римские – все армяне…
– Ты шутишь, а это правда.
– И что за тик у вас такой – всех к себе приписывать? Отчего такой дурдом?
Арам не очень уверенно ответил:
– Мы – самые древние…
– Ясно, кто б сомневался, – вздохнул Кока. – Всем известно, что вы моложе питекантропов, но старше неандертальцев!
Да, тут ловить нечего. Но тащить сейчас книги назад? Нет. Пусть у барыги останутся, может, продаст, хотя внутренний голос говорил, что Арам скорее удавится, чем отвалит ему триста баксов. Кисло попрощался и ушёл, провожаемый неслышной девочкой в шерстяном коконе шали.
Отправился в Сололаки по Лермонтовской.
Мимо опять промчались два чёрных джипа, из окон гремела Алла Пугачёва.
Кока заспешил домой: вдруг это военные разъезжают в поисках свежего мяса, ловят молодых для войны… Опасно!
Дома застал бабушку в растерянности возле книжного шкафа.
– Что случилось, Мея-бэбо?
Она поджала губы:
– Просыпаюсь – и вижу: дверца приоткрыта… Открываю шкаф – вижу дыру между книгами!.. Смотрю – нет моего любимого “Описания Парижа”! Ты не брал случайно? Только честно? Посмотри мне в глаза!..
Кока посмотрел:
– Если б я хотел, я бы давно украл. Логично? Может, ты вчера её читала, куда-то положила, а сейчас не помнишь! – невинно предположил он (это был запрещённый приём: бабушка правда начала кое-что забывать, хотя “старое время” помнила крепко). – А что, ценная книга? – невзначай поинтересовался он.
– Достаточно. Но не в этом дело. Её и “Переписку Екатерины” мне подарили на свадьбу. А сейчас нет ни той, ни другой. И лермонтовского романа нет.
– Муж-чекист подарил? – злорадно намекнул Кока на всякий случай (мол, книги-то тёмные, ворованные на обысках, если их сейчас украли – не удивительно, плохое к плохому липнет).
– Нет, – отрезала бабушка и опять стала копаться в шкафу.
Кока, ругая себя за то, что забыл запереть дверцы и замаскировать дыру (но помня, что книга “достаточно ценная”), удалился в свою комнату и залёг на диван. Неприятно получилось. Но что делать? Раньше не брал из этого шкафа, а теперь взял. Безвыходняк, как говорит Сатана.
Вечером Нукри свистом вызвал Коку и сообщил, что съездил в аэропорт, где полный бардак, какие-то рейсы летают, какие-то нет, людей полно, все вповалку, шум, гам…
– Но я сумел взять два билета на Минводы. В конце концов, никто нас не заставляет ничего покупать. Не понравится ситуация – развернёмся и уедем, а в Тбилиси отдадим Сатане его деньги – и всё. По воровским понятиям меня никто не может принудить лететь за кайфом. А чтобы понятия соблюдать, есть воры и повыше Сатаны. Сатана – бандит, но не вор! И на его слово есть последнее слово вора! Откуда я это знаю?.. А ты забыл, кто мой дядька? Он десять лет отсидел. Много чего узнал я от него, пока его цирроз не убил.
– И на когда билеты? – с замиранием сердца спросил Кока.
– На послезавтра. До Минвод. Потом на автобусе или маршрутке – до Пятигорска, там недалеко, километров тридцать-сорок… Бумажка с адресом у тебя? Завтра принеси, по карте посмотрим, где эта Золотушка. Кстати, золотуха не простая болезнь, это туберкулёз кожи…
– Этого не хватало, – в сердцах вырвалось у Коки.
Чтобы как-то переварить информацию о билетах, он вкрадчиво спросил у Нукри, не видел ли тот случаем доброго курда, что подогрел их недавно хорошей шмалью? Нукри молча полез в вазочку, вынул коричневую горошину и кинул её на стол – горошина пару раз упруго подпрыгнула.
– Прыгучая, хорошая! Поделим! На ночной косяк хватит. Ты прав, надоело дурь клянчить то у курдов, то у татар. На зиму затариться нужно. А зима будет холодной. Старуха Маро сказала – ей видение было: всё завалено снегом по крыши, а люди в снегу ходы пробивают…
– У неё от чачи видения. Я до ночи не утерплю. – И Кока быстро заделал в сигарету свой кусочек; покурили вместе.
– У старухи Маро есть чача? – вспомнил он.
– Нет. Сын Пармен не приезжал давно. То ли болен, то ли концы отдал.
– С чего бы? Здоровый бугай! Помнишь, мы его в детстве Жиртрестом, Хозобочкой, Хозиком дразнили? Ты его ещё толстопотамом обзывал, а он не понимал. Или слонопотам?
Нукри пожал плечами.
– Люди от стрессов, инфарктов, инсультов умирают. Я хоть и редко, но в больницу хожу, вижу, что с людьми творится… Всем нужна релаксация. Кстати, а как с кайфом на Западе? Правда ли, что всё есть?
– Да, конечно. Это же товар, и очень ходкий, – ответил Кока, но добавил, что за хорошим кайфом всё равно ещё побегаешь.
После курения Коку потянуло на одиночество.
– Я пойду?
Нукри отломил от своего кусочка крупинку:
– На́, самый ночной!
За поздним чаем, когда дали свет, бабушка, кутаясь в тёплый лапсердак, всё ещё озабоченная пропажей книг, косо поглядывала на Коку и, передавая чашку, шипела и жужжала (как всегда, когда сердилась):
– Тиш-ше, чаш-ш-шка горяч-ч-чая… Обж-ж-жеч-ч-чься мож-ж-ж-жно!
Но он сделал вид, что ничего не замечает, и прибегнул к испытанному методу отвлечения – спросил первое, что пришло на ум:
– Бэбо, а почему Лермонтовская улица так называется? Там что, правда Лермонтов жил?
– Как будто не знаешь! – всплеснула бабушка руками. – Конечно, жил! В том синем доме на Алавердинской площади. Есть даже балкон, где он пил с офицерами шампанское. Кути́ла был, вроде твоего папаши. Даже, говорят, кого-то тут убил на дуэли из-за дамы. В письмах писал, что в Тифлисе был счастлив, и, если бы не бабушка, то остался бы тут навсегда! Ещё бы! Блаженствовал, наверно, как петух в курятнике! И вино, и шашлыки, и барашки, и барышни, и плоты с кинто по Куре, и хаши по утрам!
Бабушка оживилась, нацепила очки, не поленилась что-то поискать на полках и вернуться с томиком, чтобы уточнить: Лермонтов выслан на Кавказ в 1837-м. Его драгунский полк стоял в Кахетии, в ста верстах от Тифлиса, тогда главного города Закавказья, куда новости из Петербурга доходили намного быстрее, чем новости из Парижа в Петербург.
– Лермонтов тогда – уже известный поэт, притом ссыльный, что всегда придаёт вес. А какие божественные строки он посвятил Грузии! Человек просто так, не прочувствовав душой, не напишет так сильно! – И продекламировала по книге:
Уж за горой дремучею
Погас вечерний луч,
Едва струёй гремучею
Сверкает жаркий ключ.
Сады благоуханием
Наполнились живым,
Тифлис объят молчанием,
В ущелье – мгла и дым…
– Вот именно, и тьма, и мгла… И дыма предостаточно. Актуальный стих, – заметил Кока, радуясь, что удалось отвлечь бабушку от исчезнувших книг.
Бабушка отозвалась:
– Ничего. Переживём и это.
– Да, куда уж страшней! – откликнулся Кока и, видя, что бабушка собирается читать дальше, под предлогом неотложности скрылся в туалете, но и оттуда слышал, как хорошо поставленный голос декламирует:
Летают сны-мучители
Над грешными людьми,
И ангелы-хранители
Беседуют с детьми…
Перед сном ворочался в холодной постели. Его словно засасывало куда-то, куда ему ни в коем случае не следует попадать, но неведомая сила влекла в глубокий безысходняк. Он и хотел ехать за шмалью, и боялся неизвестности. А об опасности быть пойманным даже думать себе не позволял, памятуя о словах психиатра Корнелия Зубиашвили, что мысль материальна, посему плохие мысли не надо думать, их надо выкидывать из головы, как старую мебель. “Ничего, до сих проносило – пронесёт и сейчас!” – ободрял себя Кока в тревожном полусне.
Проснулся днём, кое-как оделся и потащился к Араму – завтра улетать, а денег нет. Да и будут ли – под большим сомнением. Моросило, людей мало. Мгла. Небо осеннее, густое, набрякшее, угрюмое, с проблесками далёких молний. Холодно не по-осеннему. Около гастронома на Кирова стайка женщин раскупала картонки с яйцами – их спешно выгружали из пикапа два низкорослых вороватых бородача. В пикапе среди картонок с яйцами блестят два ствола.