27. Коняга в пенсне
Утром Коку разбудил негромкий зов Нукри:
– Вставай! В темпе! Скоро автобус на Тбилиси! Ещё билеты надо купить, там очередь, я сейчас выходил. – Он спешно вы́сыпал из пачки таблетки и стал закидывать в рот одну за другой, как курица, поднимая голову для каждого короткого глотка воды, а на замечание Коки не устраивать обжирона, отмахнулся: – Да, конечно, только ломку снять!
Кока стал кое-как одеваться. От выпитого вчера башка чугунная, дурная, шум в ушах, давление, шаткость. Его качало и тошнило. Наскоро ополоснув лицо, он подхватил свою сумку и отправился в холл, еле передвигая ноги по ступенькам.
Внизу людно: у касс очередь. Около камер хранения – оживление: бряцают дверцы, люди тащат скарб, перекликаются.
“Нукри говорил, в восемнадцатую положил сумку”, – направился Кока к камерам.
Вот восемнадцатая…
Но что это?.. Она приоткрыта!..
Он осторожно отворил дверцу – да, открыто… Но сумка на месте… Что за чертовщина?..
Кока похолодел и тихо прикрыл дверцу, не зная, что делать, а стоящий невдалеке белобрысый парень с рюкзачком через плечо вежливо подтвердил:
– Да-да, открыта, я видел.
– Как открыта? – Кока стал оглядываться в поисках Нукри (тот, пролезши без очереди, уже отходил от кассы с билетами в руках).
– Не знаю. Старушка хотела авоську туда спрятать, а там открыто, – продолжал парень странный разговор.
Старушка? Авоську? Спрятать? Туда?
Подбежал Нукри (бодрости в нём после кодеина явно прибавилось).
– Быстрее, через десять минут отъезд!
– Там открыто! – прошептал Кока.
– Что? Где? – Нукри вытащил сумку, бегло заглянул в неё. – Всё на месте! Бежим! – И поспешил к выходу.
Кока – за ним.
Он только успел заметить, как к Нукри с двух сторон метнулись люди в милицейской форме, схватили за руки и повлекли вперёд.
В тот же миг и его руки оказались грубо и цепко заломлены назад. Он оглянулся: белобрысый парень, что плёл про старушку, и такой же второй тип резко толкали его к открытой двери с табличкой “Начальник смены”, не давая выпустить из пальцев сумку и шипя:
– Тише, мерин! Не дёргаться! Угрозыск! Вперёд! Тихо!
В комнате всё сине от милицейских форм. Их много, очень много – вся комната полна синих людей и сигаретного дыма (кто-то яростно курил).
Кока ничего не соображал. В глазах рябило от ядовитого синего цвета. Закружилась голова. Попытался присесть, но ему приказали встать лицом к стене, что он и сделал, еле держась на ногах.
Менты обратились к сумкам. В Кокиной ничего не нашли. Когда же открыли сумку Нукри и вытащили оттуда два свёртка в целлофанах, раздались злорадные возгласы:
– Есть!
– В десятку!
– В яблочко!
Кока, украдкой оборачиваясь, заметил, что Нукри начинает основательно краснеть, чесаться, закрывать глаза. Это не укрылось от опытных глаз.
– На него глядите! В беспробудном кайфе! Морда, как жопа у павиана! И врача не надо! Гляньте, как чухается!
– Гачерди![172] – тихо сказал Кока, но Нукри не ответил, усердно чеша обеими руками голову. Зато последовал удар дубинкой по стене, рядом с Кокиным лицом.
– По-русски говорить! Не лаять по-своему!
– И сумка его, и сам он в кайфе. Завязывай свою чесню, чухлан! Не в хлеву! – прикрикнул на Нукри седой подполковник с орденской планкой, а белобрысым операм приказал: – Подзовите понятых! Разворачивайте пакеты!
Две испуганные женщины, стоявшие до этого в углу, приблизились к столу. Белобрысый опер разорвал пакеты, вынул из тряпки полукруг гашиша – терпкий сосновый запах поплыл по комнате.
– Ништяк товар! Духовитый! И сколько! А тут? Таблеток навалом! Да они затарены по уши!
Опер высыпал из пакета пачки, наскоро пересчитал. Разложив на столе, сфотографировал.
– Полу́чите своё по полной программе, барыги проклятые! – зловеще пообещал седой орденоносец.
Нукри хотел что-то возразить, но не мог из-за сушняка связно выговаривать слова. Жестом попросил воды, но на него пришикнули:
– Успеешь. Позже. – И уточнили: – Вы, вообще, вместе?
Нукри неопределённо мотнул головой. Кока – тоже (кое-как сообразив, что отпираться бесполезно – в паспортах один и тот же адрес прописки, как же не знакомы?).
Подполковник сказал понятым:
– Вы видели всё задержание. Эта сумка, откуда достали наркотики, у кого была в руках?
– У этого! – Женщины боязливо, но дружно ткнули в сторону Нукри.
– Правильно. Сумка с наркотиками была в руках у гражданина… э… – Полковник достал очки, открыл паспорт Нукри, по складам прочёл: – Ну-кри… Нес-те-ро-вич… Го-го-бе-ри-дзе… Грузинец… Заметьте, советский паспорт… Да ещё просрочен… Ты с какого дуба рухнул, абрек?.. А у этого попугая в паспорте что? – кивнул в сторону Коки.
– Загранпаспорт Грузии. Вроде ПМЖ в Париже… Ты что, француз? – Белобрысый опер всмотрелся в Коку. – Нет? А что там ещё у тебя в кармане? – заметил он, бесцеремонно полез в Кокин карман и вытащил конверт с деньгами. – Опа! Доллары! И немало! А ну из карманов всё на стол!
– Посчитайте и приобщите к делу. Сколько там капусты? Тысячи четыре гринов? Понятые, смотрите! Ничего себе! Да вы, видно, барыги знатные! У одного гашиш, у другого – вырученная от продаж валюта. Этот конверт с деньгами и его паспорт в один пакет кладите!
Кто-то заглянул в комнату:
– Транспорт прибыл. Пакуйте их. Снимаемся!
Менты завернули гашиш в тряпку и вместе с пачками засунули в Нукрину сумку. В Кокину положили конверт с деньгами и паспорт. На икающего от жажды и сушняка Нукри бесцеремонно надели наручники. Хотели надеть и на Коку, но он пробормотал:
– Зачем? И так иду. Куда я денусь? – И опера не стали заморачиваться, только крепко взяли его с двух сторон под руки.
У ворот – два чёрных ГАЗ-24 с мигалками на крыше. В один втолкнули Нукри, по бокам – две милицейские формы. В другой усадили Коку. Белобрысый опер уселся рядом с водителем, другой, такой же белобрысый, – сзади, около Коки. Курившие шофёры побросали бычки, разошлись по машинам. Включили сирены и мигалки, и ГАЗ-24 один за другим сорвались с места.
В машине – молчание и казённый запах. На кроткий вопрос Коки, куда они едут, краткий ответ:
– В управление МВД.
В голове – хаос, невозможно думать. Всё вокруг шатается, меркнет, рушится. В секунду всё изменилось. И милицейская “Волга” мчится, воем распугивая машины на пятигорских улицах. Бритые под ноль затылки молчуна-водителя и белобрысого опера в комсомольской форме (белая рубашка, тёмные брюки). И рядом такой же, похожий на переднего, как на брата, – светлый, скуластый, веснушчатый, курносый.
– Вы откуда явились? – неприязненно спросил передний, не оборачиваясь.
– Из Тбилиси, – выдавил Кока.
Тот усмехнулся:
– Много ваших тут шныряет! Будет с кем в тюрьме перетереть!
– В какой тюрьме? – машинально отозвался Кока.
Опер насмешливо усмехнулся:
– В нашей, родной, пятигорской. Ты что думаешь, вам за шмаль и пилюльки премию дадут? А? – Он обернулся. – Плохо ты о наших органах думаешь! Надо показательный процесс устроить, чтобы люди увидели, кто на самом деле травит нашу молодёжь, а то все кричат: “Северный Кавказ – рассадник наркоты!” А вот откуда, оказывается, приезжают продавать дурь! Из Грузии! – А белобрысый рядом с Кокой ухмыльнулся:
– На четыре с половиной штуки баксов наторговали, а эта шмаль, видно, остаток, ещё не успели толкнуть, – поддержал другой.
– Мы ничего не привозили и не продавали, – кое-как выдавил Кока, с ужасом понимая, куда они клонят: сделать из них барыг и судить показательно!..
– А что вы тут делали? Балет в опере смотрели? Нарзану напиться причапали?
“Господи, помоги!” – впервые в жизни от всей души пожелал Кока, чтобы хоть кто-то пришёл ему на помощь. И в этот момент “Волга” подкатила к мрачному зданию. Табличка с адресом: “Лермонтовский разъезд, дом 3”.
Белобрысый выскочил, открыл заднюю дверцу.
– Вылезайте! – А водителю бросил: – Свободен до вечера.
Другой опер, подхватив из багажника Кокину сумку, велел заложить руки за спину и идти вперёд.
– Сумка будет у следователя.
Они миновали главную лестницу – по ней сбега́ли и поднимались люди в форме с папками в руках. Спустились на этаж ниже, в подвал. Пахнуло затхлой сыростью. Белобрысый нажал звонок у решётчатой двери.
– Эй, Семёныч, открывай! Свежее мясо привезли!
– Опасный? Баламут? – Появился лейтенант Семёныч, пожилой и мятый, в расстёгнутом кителе, со съехавшим галстуком.
– Нет, тихий. Барыга.
– Ясно-понятно. – Семёныч заскорузлыми пальцами покрутил ключ в замке, лязгнул решётчатой дверью, поднял на Коку бесцветные пропитые глаза. – Вошёл! – И, заперев решётку, повёл по тусклому серому коридору, обдавая сзади водочным перегаром.
– Это КПЗ? Управление? – глупо спросил Кока, когда Семёныч в душной комнатке велел ему вынимать шнурки из ботинок, снимать пояс и выкладывать всё из кармана на стол.
– Так точно, КПЗ… А бабок у тебя нет?
– Нет, всё забрали.
– Плохо, япона мать. Студент, что ли? – Семёныч сунул шнурки и ремень в плотный бумажный пакет. Туда же отправились часы.
– Как без часов? – пробормотал Кока, что вызвало удивление Семёныча: зачем тебе часы, теперя тюремное начальство будет за тебя решать, который час.
– Тю… ремное? – вновь всплыло страшное слово.
– А какое? Ты думал, тебе тут курорт? Хер с маслом! Посидишь пару дней – и на тюрьму! Давай, иди. Параша и вода – в камере. А по-большому – утром на дальняк. – Семёныч снял со стены ключ и подтолкнул ошалевшего Коку в спину: – Пошёл!
Тот, не понимая, что за большой дальняк, машинально начал перебирать ногами, озираясь, но ничего, кроме полупьяной морды Семёныча и расплывчатых пятен ламп, не видел. “Конец. Крышка. Тюрьма!” – вдруг пришло ясное понимание происходящего.
Около камеры с цифрой 5 остановились. Семёныч отпёр массивную, в облезшей бордовой краске дверь.