– Вперёд, япона мать!
На нарах – чернявый быстроглазый парень в дешёвой куртке, джинсах и носках. Кеды возле нар.
– Здравствуйте! – растерялся Кока, ожидая, что будет один.
Парень насмешливо кивнул:
– Пожалуйте в гости!
Кока сел на нары. Камера – метра четыре, глухая, с горящей сильной лампочкой под решётчатой сеткой. В одном углу на полу – бак с крышкой, в другом – бидон с кружкой на цепи. Деревянные нары в полкамеры с косо прибитой доской в изголовье. Вонь, духота и дым – парень курил.
– Тебя за что? – брякнул Кока.
Парень усмехнулся:
– Первоходка? Этот вопрос не задавай! Каждый за что-то чалится, а первый срок вообще не впрок. – Хотя сам тут же спросил: – А ты за что? За анашу? Знакомая шняга! Облом сидеть за шмаль! По мне так: есть – кури, нет – не надо, своей дури в котелке хватает!
– Тебе легко говорить. Ты тут живёшь, тут само всё растет, а у нас в Тбилиси ничего нету… – через силу ответил Кока.
– Кто тебе сказал, что я тут живу? А, ты думал… Думать про себя надо, а говорить потом, – наставительно заметил парень (его явно занимал разговор с такой овцой, коей сейчас ощущал себя Кока). – Я с Ростова. Слыхал? Ростов-папа! Там район есть фартовый, Говнярка, вот я оттуда… У нас одно время даже Чикатило жил. Слыхал о таком? Сидит, садюга, в камере смертников в Новочеркасске, пули ждёт. Пятьдесят шесть душ загубил, фашистюга! У него, в натуре, крышак поехал! Соски трупам откусывал, матки грыз! По улицам ходила большая Чикатила-ла-ла! Она, она голодная была-ла-ла! – вдруг пропел он и сделал резкий, проверочный на испуг жест.
Но Кока не дёрнулся – ему было не до Говнярки и Чикатилы. Голова раскалывалась. Похмелье мучило. Шум в ушах перешёл в звенящее звонкое гудение. Мысли, словно кишки, слепо заворачивались, исчезали, оставляя чёрную безвоздушную пустыню. В глухой камере дышать трудно, ещё и чернявый курил одну за одной “Приму”, стряхивая пепел на пол и болтая какой-то вздор:
– Железо не горит, вода не тонет! Мама-тюрьмама!
Кока зачерпнул из бидона воды, но кружка так липка и отвратна, что пить из неё невозможно. Вылил воду в ладонь и кое-как сделал несколько глотков. Так одурел от волнения, страха и жути жизни, что стало неудержимо тянуть закрыть глаза и уйти из этого мира, забыться, ничего не видеть, не слышать. В мозгу опустились плотные шторы. Пали глухие шоры. И одно желалось – уйти из мира безвозвратно, навсегда…
Пробормотав: “Извини, плохо себя чувстую!” – он прилёг на жёсткое дерево.
Чёрная глыба завалила вход в сознание – оно отказывалось слышать, видеть и понимать. Чугун головы плавился и тёк. И скоро Кока забылся в больной дремоте, слыша напоследок, как парень куражится:
– Извиняйка! Лучше кулаком по кадыку – и порядок! Кулак свою дорогу всегда найдёт! Нету лучше карате, чем в кармане два ТТ!
“Это мне дали кулаком по кадыку…” – просочилось, исчезло…
– Эй, Гамрикел! Подъём! Следак требует! Очнись, наркуша! – разбудил его окрик.
Некоторое время Кока не может понять, где он: один… лежит на твёрдом… яркая лампа… бетонные стены в подтёках краски поносного вида… Из открытой двери тянет капустным сквозняком… В проёме тёмная фигура стучит ключом по железу:
– Вставай, следак ждёт! Живее, конь, тебе говорят!
Только тогда до него доходит: их взяли, он в КПЗ, это Семёныч, а его вызывает следователь… И что говорить – неизвестно. Они с Нукри были так наивны и неопытны, что даже не согласовали легенду на случай ареста!
Кока тяжело зашаркал ботинками без шнурков, некстати вспоминая такие же спадающие туфли рыгателя Массимо в немецком дурдоме… “Когда и где это было?” – защемило сердце. Руками поддерживал штаны, ускоряя шаги под окрики Семёныча:
– Шевели поршнями! Руки за спину! Вперёд, япона мать!
Они вышли из лязгнувшей решётчатой двери на главную лестницу. Мимо по ступенькам прочастили две вертлявые девушки в форме, зыркнули, прыснули.
Кока шёл, тупо подчиняясь приказам сзади.
– Наверх! Второй этаж! Прямо!
По пути панически думал, что́ говорить на допросе, но не мог увязать мысли во что-нибудь ясное и сносное, хотя краем ума понимал, что предстоящее может разрушить его жизнь до основания. Ещё ему казалось, что у него – стеклянный прозрачный череп и сквозь него видны все его мысли.
– Тпру!
На двери табличка: “Следователь майор КОНЯГИН Пётр Ильич”.
Семёныч приоткрыл дверь:
– Привёл! Давай заходь!
В небольшом кабинете – Т-образный стол, шкафы с папками, карта, сейф, флаг России, фото Ельцина. Под фото – бухгалтерского вида пожилой человек с нелепой бородкой, в очках, связанных верёвочкой на переносице, в чёрных нарукавниках, в помятом синем костюме со старомодным ярким широким галстуком.
“Кто такой?.. Зачем нарукавники?.. Очки, верёвочка… Шкаф?.. Сейф?..” Пустые мысли отскакивали от главного, такого страшного, что шевелились волосы и звуки сплавлялись в единый гул.
– Садитесь! – кивнул Пётр Ильич. Поперекладывал на столе бумаги, приготовил чистые листы, несколько раз цепко оглядел Коку. – Студент? Работаете?
– Был студентом. Инженер.
– Ага, человеческих душ, – кивнул тот. – Я ваш следователь, Пётр Ильич. А вы? – Он открыл паспорт, прочёл фамилию и дату рождения: – Так… Николоз Гамрекели… Тысяча девятьсот шестьдесят шестого года рождения… Правильно? Так и запишем. А это что? – показал издали открытый паспорт.
– Виза во Францию.
– Зачем она вам? Там тоже занимаетесь контрабасом?
– Каким контрабасом? Я на ударнике играл, – не понял Кока.
Пётр Ильич хитро улыбнулся, помахал паспортом.
– А контрабандой! Вы ведь гражданин Грузии? А это теперь другое государство. За это больше дают. А у вас группа, сговор, ввоз и сбыт, – спокойно объяснил он, перенося данные из паспорта в протокол.
Кока хоть и был в полуобморочном отрубе, но сумел заметить, что пишет следователь перьевой ручкой, которую макает в чернильницу! “Что это? Какой век?”
– И чем вы, гражданин Гамрекели, занимаетесь в свободное от контрабанды время? Инженер, говорите?
– Работал в Горстрое. Сейчас закрыт, я без работы, – встряхнулся Кока, помня с детства: когда врёшь, вокруг лжи надо городить правду, а врать только главное, завёрнутое в плотные слои неглавного, и вообще говорить мало.
– Когда, с какой целью прибыли в Пятигорск? Каким путём?
– Прибыли на самолёте, недавно, два дня назад. На отдых. Минеральной воды попить, подлечить печень… И вдруг такое…
– Какое? – Пётр Ильич заглянул в другую папку. – Ваш подельник, джигит по кличке Нукря…
– Это имя, Нукри…
– Не важно. Он утверждает, что вы приехали на автобусе три дня назад… Но это детали… Очередная ложь… Значит, отдохнуть прибыли? И отдыхали в паршивых номерах при автовокзале?
– Ну да, денег мало, – растерянно пробормотал Кока.
– Как же мало? Четыре с половиной тысячи долларов у вас нашли, этого мало? Это что за деньги? Вырученное за анашу?
– Какие выручки? Это мои деньги. Разве нельзя иметь?
– Можно. Но вместе с куском гашиша в полкило и россыпью таблеток – они уже вещдоки! – Пётр Ильич покачал сухим длинным пальцем, поправил нарукавники. – А я вам скажу, что́ это за деньги. Вы привезли из Грузии и продали тут гашиша и таблеток на эту сумму, а наркотики, что у вас нашли, – это остатки, которые вы собирались толкнуть!
Кока попытался отодвинуть от себя тяжёлое, как могильная плита, обвинение.
– Мы ничего не толкали! У нас в Грузии пусто, ничего нет! Все сюда едут за анашой, а не в Тбилиси! Всем известно!
Пётр Ильич спокойно уточнил, аккуратно макая ручку в чернильницу:
– Значит, все едут – и вы поехали?.. Понятно. Так и запишем: приехали за анашой. Правильно? Этот вариант вам ничем хорошим не грозит! Картина номер два: вы прибыли сюда с целью купли и дальнейшей перепродажи на родине наркотических средств. Мы вас арестовали на автовокзале, где вы, приобретя гашиш и таблетки, собирались везти их в Тбилиси для употребления, реализации, распространения и обогащения…
Что делать? Остаётся одно – говорить, что куплено для себя. Кока собрался с силами и начал издалека:
– Я про таблетки ничего не знаю. Никаких таблеток не принимаю, можете проверить кровь. А деньги у меня потому, что собирался отсюда, после подлечения, ехать в Москву, где мне должны делать томографию мозга… Знаете, что это такое?.. Я болен, у меня черепное давление, мне только гашиш и помогает. – Его понесло отбазариваться от перепродажи и торговли, доказывать, что куплено только для себя, что было правдой. Но как это доказать? Бить на жалость? – Во всём мире признали лечебные свойства гашиша, только у нас за это почему-то сажают… – ляпнул напоследок.
– И надолго сажают, заметьте, – ласково согласился Пётр Ильич. – И деньги, и таблетки отягчают вашу участь! Будете, будете в тюрьме очко просиживать! Если таблетки не ваши, то чьи? Вашего подельника Нукри? Кто продал? Где купили? У кого? За сколько? – спросил он назойливо-настойчиво.
– Откуда я знаю? Это его сумка! У него спросите!
– Вот-вот, его сумка. – осклабился Пётр Ильич. – Если бы вы эту фразу внятно сказали при задержании, то не сидели бы сейчас тут и не ждали бы от трёх до десяти…
– Чего от трёх до десяти? – не понял Кока.
– Лет – чего ещё? Вам грозит от трёх до десяти. Не Пушкину же с Лермонтовым? Вы как, вообще, себе думали – беспредел тут творить?
Кока смолк, остолбенев и мало понимая, что происходит. Что?.. От трёх до десяти?.. Лет?.. Кому?.. Ему?..
Пётр Ильич, заинтересованно и внимательно следя за его лицом, подтвердил кивком:
– Вы оба залетели по-плотному. Что, домой позвонить?.. Пока нельзя – там идут следственные действия…
– Какие следствия? Где? – вконец опешил Кока.
Пётр Ильич словоохотливо пояснил:
– Где-где? В Караганде! В Тбилиси. Вдруг найдут у вас в квартире хоть грамм анаши и одну таблетку? Тогда станет предельно ясно, что это именно вы привезли сюда эту дрянь на продажу, а не наоборот.