– А у этих двоих хмырей на химии, прикинь, были профессии сучкорез и килькапотрошитель!.. Так один умудрился вагон этих сучков налево пустить, а другой каждый день с килькой в карманах выходил и тут же в рюмочную сдавал, пока их не словили…
– Откуда все эти люди? – тихо спросил Кока у дяди Абдула.
Тот пожал плечами: из разных мест; или первоходки, или с этапа, или со следствия, с опознания, ещё откуда-то – всех вначале суют в карантин и только потом раскидывают по камерам.
– Каранти-и-н, – горько-насмешливо протянул Кока. – В таком карантине чуму и холеру быстрее поймаешь! Вчера я у параши тараканов видел.
– Полно. Но прожарка тут хорошая, вшей и клопов убивает. Ты на верхние нары не ложись – клопы взбираются на потолок и оттуда на людей кидаются…
– Во Франции жидкость продаётся, польёшь – и ни одного таракана, – вспомнил Кока, как они травили тараканов, набежавших в парижскую квартиру из тайского ресторанчика с первого этажа.
Дядя Абдул горестно покачал головой:
– Так это во Франции! А у нас тут – московское иго! Раньше ярлык на власть из Орды приходил, а сейчас – из Москвы! А наши коршуны тут, на местах, беспределят, а Москву дурят, обманывают…
Кока обмяк, слушая вполуха, лениво поиграл с дядей Абдулом в морской бой на листках из его клетчатого блокнота.
Едва был закончен обед и сданы в кормушку грязные миски, как опять заскрежетал ключ.
– Стройся, шпана! В баню! Живо! – грохоча дручком по двери, кричал морщинистый Око с серым незрячим глазом.
Стали вставать, прыгать с нар, строиться в затылок, руки за спину, прятать сигареты и спички, – хотя куда спрячешь в пустой камере? Подняли старца – тот шатался, как на ветру.
В баню идти через двор.
Кока был так ослеплён солнцем и опьянён воздухом, что чуть не упал, споткнувшись и получив от Ока тычок в бок:
– Но! Под ноги смотри, а не ворон считай!
Зэки во дворе ожили, разминались на ходу, шутили, сыпали прибаутками:
– Дорогая, люблю, скучаю, пришли курить и чаю!
– По посёлку Ильича не ходи без кирпича!
– Среди берёз и сосен принял я ноль восемь!
– Прошла зима, настало лето, спасибо партии за это!
Дорога недолга. Вот баня – здание из белого кирпича с концлагерной трубой. Перед входом стоит надзиратель с раскосыми глазами. Дядя Абдул шепнул Коке:
– Это Какун, боксёр. На зэках тренируется – затащит в “круглую” и избивает!
– Слышал про “круглую”. За что туда кидают?
– Причину найти всегда можно!
Какун одной рукой держал картонную коробку, другой выдавал из неё каждому кусочек коричневого хозяйственного мыла в половину спичечного коробка. Узкие татарские глаза его бесстрастно переходили с лица на лицо. Завидев, что старец в вязаной шапочке замешкался на входе, он с силой пихнул его в спину, тот влетел внутрь, а Какун радостно засмеялся.
В гулкой бане с мокрыми стенами прямо в потолке, как в газовых камерах, – дырки шести душей. По стенам – три лавки. На столе – куча драных полотенец. Пара полуржавых тазов, рваная мочалка. Раздевалки нет. Пол скользкий. На потолке плесень. В углу – дверь в какое-то помещение, оттуда пышет жаром и слышно грохочущее лязганье.
– Там прожарка! – кивнул дядя Абдул.
Раздался приказ Какуна:
– Всем раздеться! Вещи сдать прожарщику!
Начали снимать одежду. Абдул шепнул:
– Носки в карманы спрячь, а то потом не найдёшь! Туфли тоже скидай.
Двое парней помогали раздеваться старцу – тот кряхтел на всю баню, но шапочку с головы снимать отказывался. Какун сорвал её, кинул в общую кучу:
– Будешь там ещё вшей копить!
Мордатый парень в арестантской робе выкатил из прожарки тележку. Стали туда бросать вещи. Бросив, отходили. Кто-то сел на лавку. Кто-то стоял, прикрыв срам рукой. Кто-то вообще повернулся к стене.
Стоять голыми холодно, но надо ждать, пока нагреется вода. Вид нагих тел отвратителен, напоминает ощипанных кур на базарном прилавке.
Наконец, приказ Какуна:
– Первая шестёрка – под душ!
Из дырок в потолке полилась вода.
Шестеро стали быстро и усиленно намыливаться. Послышались крики:
– Начальник, горячо! Холоднее пусти!
– Теперь холодно, горячей добавь!
За стеной заработал мощный мотор. Пол сотрясался. Что-то звенело и позвякивало, как в поезде.
– Прожарка включилась! – объяснил дядя Абдул.
Минут через пять вода внезапно прекратилась. Кто не успел смыть мыло, похватали полотенца, стали обтираться, а вторая шестёрка уже встала на их места.
– Неужели ремонт не могут тут сделать? В скотских условиях людей держат! – возмущался замёрзший Кока.
– Какой, к чёрту, ремонт? Вертухаям и сотрудникам по полгода зарплату не платят – нет денег в казне, всё разворовано… – Дядя Абдул вздохнул. – И такое мучение всю жизнь… Лучше уж расстрел… – Но Кока ободрил его:
– Сам же говорил, новый кодекс готовят, без вышаков.
– Это когда ещё будет! А расстрел может быть завтра! Иди, наша очередь!
И Кока, осторожно ступая по скользкому полу, пробрался к душу, быстро помылся и схватил по привычке полотенце, но оно было таким мокрым и грязным, что он бросил эту ветошку на пол, встал ногами— и тут же получил окрик Какуна (стоящего всё это время в бане):
– Ты чего, мудак, казённое имущество топчешь? А ну, сошёл с полотенца! Положил на стол! В “круглую” захотел?
В “круглую” Кока не хотел, потому положил тряпку на место.
Стоять голым после душа – холодно, но надо ждать вещей из прожарки.
Наконец, все помылись. К этому времени мотор за стеной перестал работать. Слышались какие-то фыркающие звуки, похожие на шипение отходящего поезда.
– Разобрать одежду! – скомандовал Какун, когда мордатый парень вывез на тележке ворох горячего белья, от которого шёл горячий пар с химическим запахом. – Разбирай!
Все стали рыться, искать свои вещи. Кто-то не мог найти трусы, кто-то штаны… Кока нашёл своё быстро. Приятно натянуть на тело горячую ещё рубашку, хоть и отдающую химией. Но одежда порядком скукожена, носки еле налезли на ступни.
Когда все кое-как угомонились, Око повёл их назад, через двор, где солнце уже не светило, а возле дверей бани Какун, сидя на корточках, распечатывал новый ящик с мылом, видно, ожидая на помывку следующую камеру.
– Сегодня суббота, банный день, – подтвердил дядя Абдул.
И снова потянулись томительные часы. Кока лежал, слушал, как на втором ярусе шлёпают карты.
Дядя Абдул лежал рядом – сидеть из-за ревматизма он не мог. Вслух сокрушался: как там семья? Жена на свидании говорила – все деньги на адвоката ушли, дети голодные!
– Дают свидания? Кто?
– Следак. Всё он. От него всё зависит – как он повернёт, так и дальше прокуроры поворачивать будут.
– У меня следак плохой – не берёт денег.
– Это да – на кого нарвёшься! – согласился дядя Абдул и стал ворчать: – Скорее бы в камеру! Там хоть матрас есть, подушка, лежать можно. Свои ложка-чашка, книги из библиотеки… Какие?.. А всякие… Я читать люблю, это как с мудрецами говорить. Недавно попался Мельников-Печерский, “В лесах”… Слышал, нет?.. Как староверов травили, а они прятались от власти, будь она проклята: сперва хозяйства у людей отняла в колхозы, теперь эти колхозы порушила, а мне – расстрел?.. (Видно, всё, о чём бы ни говорилось, в голове у Абдула приводило к слову “расстрел”.)
Сочувственно кивнув, Кока отправился выпить воды. Едва наклонился к крану, как брякнула дверь, впустив внутрь невзрачного щуплого типа.
Вдруг с нар спрыгнул плечистый парень.
– Я ж говорил, падла, что выловлю тебя! Вот где встретились! – закричал он и стал избивать вошедшего, сначала руками, а когда тот упал – ногами. Загнал к параше и обрушил ему на голову кувшин для подмываний.
Тип вопил:
– Не я! Не я, Руслан! Клянусь матерью, не я! – а плечистый кричал:
– Ты, падла, сука! Всех сдал, паскуда! – и бил щуплого кувшином куда попало.
За дверью раздались крики:
– Ошибка! Подельники! Открывай!
Дверь тут же распахнулась, вертухаи оттащили Руслана. Поставили его лицом к стене, а избитого в кровь щуплеца спешно выволокли из камеры. Было слышно, как они по рации вызывают кого-нибудь с носилками.
Кока как стоял у раковины, так и остался стоять.
– Кто зачинщик? Кто начал? – обыскивая плечистого парня, спросил у Коки Око.
– Не знаю. Не видел, – ответил тот.
– Как же не видел, когда рядом стоял? – начал было вертухай, но Руслан закричал:
– Да он, гадина, всю нашу контору заложил! Всё сдал! Откупиться этим от срока думал! Я ему откуплюсь! Света белого не взвидит, парша проклятая! Клянусь, я его замочу! Всех нас в косяки загнал!
– Если сука, то правильно, надо дать пиздюлей, – согласился Око, забирая у парня пачку “Космоса”. – Курить – вредно!
– Да бери, у меня в хате ещё есть.
Постепенно всё улеглось. Руслан вернулся на верхние нары, но ворчать не перестал, материл проклятого стукача и весь его поганый род:
– Этот потрох могильный из себя барана строил, а сам в конторе нос всюду совал и ментам инфу сливал, сколько прибыли за месяц накапало. А когда нас взяли, раскололся по полной. Следак его в фарш промолол – и он, сука позорная, всех сдал. Нас теперь десять человек подельников по тюрьме сидит! Ничего, я его всюду достану! Ему не жить!
А Кока, слушая Руслана, лишний раз утвердился, что на следствии ни о ком даже заикаться нельзя: спал пьяным в садике – и всё, ничего не знаю, кто что купил – не ведаю!
Карты пошли шлёпать дальше. Начались обычные тихие пересуды.
– Говорят, в Сибири зоны так набиты, что пидоры устраивают себе гнёзда на деревьях и там спят. В бараках нар надстроили, иногда даже до четырёх ярусов… Оттуда, если сверзишься во сне, – хана, каюк, калека… А зоны там – чёрные, лютые. Пидорам режут рот от уха до уха, щёки отвисают, “улыбка смерти” называется…
Вдруг лязгнула дверь, голос выкрикнул:
– Гамрекел! На выход!
– Куда меня? – испугался Кока (он уже так прижился в камере, что боялся из неё выходить).