– Кто знает. – Абдул растирал плечи.
Око повёл его по коридору.
– Куда меня, не знаете? – вежливо, даже заискивающе, помня о Какуне и “круглой”, спросил Кока.
– Знаем. К главначу. Всех водят знакомиться, – ответил миролюбиво Око, отпирая очередную решётчатую дверь.
Вот кабинет с табличкой “Начальник СИЗО № 2 полковник Евсюк Валерий Демьянович”.
Остановились. Око постучал:
– Разрешите? – и, услышав “Веди!”, впихнул Коку в кабинет.
В уютную комнату, больше похожую на квартиру, чем на кабинет в тюрьме, – большой телевизор, глобус с бутылками и откидным верхним полушарием. Карта Пятигорска. Дипломы в рамках. Красные грамоты. Знамя с кистями. Фото смеющихся детей. Портрет Дзержинского над диванчиком. Добротный шкаф с папками. За столом – главнач, полковник Евсюк, гривастый, щекастый, брылястый, с двойным подбородком, похожий на пожилого пожившего льва. На столе – крепкий чай в серебряном подстаканнике, дольки лимона на блюдечке, бутерброды с розовой лососиной и копчёной колбасой.
Кока не мог оторвать от них взгляда, что было миролюбиво замечено:
– Берите, ешьте, не скоро придётся… – И пока Кока жадно ел лососину, закусывая колбасой, главнач полистал папку. – Студент? Работаете?
Кока кивнул с набитым ртом.
– Что же вы так? – укоризненно покачал головой Евсюк. – Полкило анаши! Таблетки! В такое дерьмо вляпаться! Надо же голову на плечах иметь, а не пень-пеньской! Вот и залипли надолго, позвольте вас уверить!
– Это всё не моё.
– Ну, конечно. – Евсюк захлопнул папку. – Вы, я вижу, приличный человек. Ведите себя в тюрьме тихо, спокойно, достойно. Не выпячивайтесь! Зоба, боже сохрани, не раздувайте, не то вас накажут. Ни во что не суйтесь, и вам никто ничего плохого не сделает.
– Можете посадить в одиночку? Мне там будет спокойнее.
Главнач отрицательно качнул пальцем:
– Одиночка у нас – только карцер. Вам туда не надо. Что, страшно первый раз в тюрьму идти? Ничего. Тут тоже люди. Некоторые, правда, очень плохие, а некоторые – глупые, как вы… – Он переложил бумаги, исподтишка ввернул: – И было бы замечательно, если вы будете… э… информировать нас… ежели заметите что-нибудь незаконное…
– Как каждый гражданин, обязан это делать… – не дав ему закончить, состроил Кока честное лицо, желая разом покончить с вопросом (видно, стать стукачом тут предлагают всем и всегда, недаром Черняшка предупреждал, что нет хуже, чем с ментами тёрки иметь: “Менты кого хочешь заставят стучать, потом предадут, а свои прирежут”).
Главнач усмехнулся:
– Я не плотник, а стучать охотник, так, что ли? – Но не настаивал. – Ладно. Я позабочусь, чтобы вас в тихую камеру определили!
Кока вспомнил:
– Когда будете меня в зону посылать, то, прошу, пошлите в чёрную, воровскую, а не в ту, другую… – Он запнулся, не желая говорить “сучью”, чтоб не обидеть начальника.
Это рассмешило полковника.
– Ага, в воровскую! Прямо к Деду Хасану в апартаменты! Ваш, кстати, тбилисский, а пол-России в кулаке держит!
– Ну и Сталин наш, тоже весь Союз держал! – подсказал Кока не без гордости, с чем главнач был согласен и даже от себя добавил:
– И Багратион, что французишек пощёлкал при Бородине, ваш был… Это вы, грузины, умеете, вам палец в рот не клади. Сейчас, правда, у вас заварушка, какую-то беглую Гамсахурдию ловят…
– Это он, Звиад Гамсахурдия, президент, – машинально поправил Кока.
Главнач отмахнулся:
– Без разницы! По мне так пусть хоть Гамсахуйдия будет! Раз ловить начали – поймают и убьют! Сейчас ведь выговоры не в личные дела, а прямо в голову разрывной пулей заносятся!.. Вы, надеюсь, в политику не лезете?
– Нет, какая политика! Пятый день зубы не могу почистить! – в сердцах отозвался Кока. – Параши эти проклятые… Вымыться по-человечески невозможно в вашей бане…
Главнач не спорил:
– В бане планируем ремонт. Денег нет, бюджет худой, бардак всюду!.. Доедайте! – разрешил он, видя, что Кока пялится на оставшиеся бутерброды.
– Можно с собой взять?
– Берите! Вон салфетка. Эк вас угораздило влипнуть! – с неподдельной жалостью качнул гривастой головой, однако на вопрос, тут ли его подельник, Нукри Гогоберидзе, отрезал: – Служебная тайна! Идите! Ведите себя прилично!
Нажав звонок, назвал вошедшему Оку какую-то цифру.
– Слушаюсь! – отозвался вертухай.
И повёл Коку обратным ходом в подвал.
В камере Кока угостил дядю Абдула хлебом с лососиной, чему тот был весьма рад; активно заклацал вставными челюстями – зубы, видно, тоже принадлежали к списку слабых мест нарткалинского счетовода.
Разговор с главначем вселил какие-то надежды – обещал в тихую камеру определить… А вдруг издевается?.. И в самую страшную пошлёт?.. Как-то всё было очень уж обыденно-просто…
Он задремал. Во сне увидел: стоит возле ресторана с кем-то очень знакомым, но никак не может вспомнить, кто это, отчего ему неловко и он несёт всякую чушь, пока его не останавливает окрик: “Эй, бичо[177]!”
Что такое? Кто его тормошит?
Кока узнал бородатого мужика с крючковатым носом, сильной челюстью и бугристыми, выпуклыми надбровьями – тот сидел целый день в одиночестве возле окна, курившие сокамерники обходили его.
– Садаури хар?
– Тбилисели.
– Ра убнели?
– Сололакели[178].
– Достойный убан. Хромого Отара знаешь?
– Около сорок третьей школы что живёт? Много порножурналов имеет?
– Да. Темо Безрука?
– Мой сосед через два дома. Мы с ним летом в нарды часто играли, пока ему руку трамваем не отрезало…
– Хозо Вахо?
– У которого бульдог? Выше меня живёт, около гастронома, на Давиташвили.
Мужик продолжал:
– Тебя как зовут? Есть кличка?
– Кока. Мазало.
– По какой идёшь? За что сидишь? Первоход?
– А с какой целью интересуешься? – спросил Кока, как советовали.
Ему не понравилась настырность мужика, но тот примирительно ответил:
– Не кипятись, брат! Вижу – земляк! Я верийский, выше винзавода жил. Я за тобой следил. Ты правильно сделал, что не сдал вертухаям быка, который стукача отоварил. И правильно сделал, что старику хлеб принёс. Значит, сердце есть. – Узнав Кокино дело, покачал головой. – Тебе сразу надо было говорить: “Ничего не знаю, что в сумке!” Всем известно: кого с кайфом взяли, тот и отвечает, а других не впутывает, ему всё равно сидеть – зачем ещё друзей тянуть? Да и отбрехиваться одному легче, сверять никто ничего не будет…
– Мы с Нукри друзья с детства… соседи… вместе выросли… Не смог предать… – вздохнул Кока (умолчав о том, что при аресте мало что соображал и кроме стакана воды ни о чём думать не мог).
Мужик внимательно всматривался в него.
– Я это понял. Поэтому с тобой и заговорил! – И покачал головой. – Кого сажают, твари!.. Человека за дурь гноят! Да все наши цари чилимы[179] курили день и ночь! Вино и чачу сами пьёте, чем конопля хуже винограда?
Наверху проснулись от их разговора, стали ворочаться, ворчать:
– Тише там, басурмане! Спят люди!
Мужик тихо сказал:
– Ладно. Не будем поднимать хипеж. Завтра побазарим. Разбежались. Если что – найдёшь меня на тюрьме, вертухаям я хорошо известен. Меня Замбахо зовут, Замбахо Зерагия. – И неслышно ушёл на своё место под окном…
…Ночью Кока проснулся. Темно. Лампа погашена. Луна освещает нары с тёмными телами. Настырно капает вода из крана. Кто-то похрапывает, сопит, бормочет, вздыхает во сне. Дымные смурные драные дёрганые мысли бессмысленно крутятся в голове, как спирали, и вылетают в чёрный космос, где их уже не догнать, не поймать, не настичь, не ухватить…
30. Беспал и Расписной
Утро началось с шума и переполоха – в камеру нагнали новых зэков с этапа, взамен кого-то увели. Кто-то из новичков требовал доктора – ранили в ногу при задержании, гноится. Кто-то ругался из-за места на нарах. Дяди Абдула не было. Ночного гостя – тоже. Да был ли он вообще?
Кока лежал неподвижно, мрачно думая о том, что самое главное для человека – быть одному, а в тюрьме, видно, этого никогда не будет… Надо всё время с кем-то говорить, ссориться, играть в карты, слушать всякую ерунду, самому пороть чушь и ересь. “Как не ценили самые простые вещи! Свобода, тишина, одиночество!” – скорбно размышлял он, слушая, как Руслан сгоняет с верхних нар пронырливого новичка:
– Эй, шахтёр чумазый, отхватишь! Сгинь с моего лежбища! – А тот, хотя и отнекиваясь: “Здесь места не нумерованы! Броня у тебя, что ли?”, послушно спрыгнул.
Вдруг Кока услышал зов:
– Гамрекели, с вещами! – Сало стоял у открытой двери. – Быстрее, хватит харю плющить! Ишь, бороду отрастил, зверь! – А на вопрос, куда идём, ухмыльнулся: – Куда следует! Вещей нет? Вперёд!
Они двинулись по коридорам подвала. Дохнуло склепной сыростью. Оказались возле тяжёлой двери с засовами. Белой краской от руки выведено:
“СКЛАД. ЗАВ. Ю.К. БАРСУКОВ”
Огромное помещение. По стенам – полки с ватниками, свёрнутыми матрасами, подушками, какой-то одеждой б/у, плошками, мисками, кружками, ещё чем-то чёрным, мятым, громоздким. За столиком – пожилой старлей пьёт чай из белой кружки с розочкой. В вазочке – галеты и песочное печенье.
– Давай, Барсук, отоваривай первоходку! – велел Сало, а сам взял галету, начал хрустеть.
– Сам барсук, – незлобиво огрызнулся пожилой, но отставил кружку и с кряхтением ушёл куда-то за вешалки с висевшими в ряд тёмными формами для надзирателей.
Сало быстро распихал по карманам галеты из вазочки. Заметив взгляд Коки, дал ему пару штук, пояснив:
– У Барсука ещё затарено, будь здоров! Не обеднеет, он запасливый! Вся тумба полна!
Мирный, домашний говорок Сала как-то успокаивал.
– Куда меня сейчас?
– На спецы, – равнодушно дожевал Сало галету и потянулся к печенью.