Кока поперхнулся. Зашлось сердце: “Спецы! Спецкамеры!..”
– Там… Там сильно мучают?..
– Кого? – вылупился вертухай.
– Ну, людей…
Сало засмеялся:
– Они нас мучают: это им подай, то принеси, а сами как в санаториях, весь день на боку, чисто медведи в спячке…
Появился Барсук со свёрнутым матрасом под одной рукой. В другой – серое от старости, но чистое, кисло пахнущее бельё.
– Это матрасовка, одеяло-хуяло, подушка, мордотенце. Твоё теперь имущество! Отвечаешь! – Скинув на стул бельё, он подковылял к полке с посудой, выбрал миску, кружку и ложку, вернулся к столику. – Матрас сверни, а посуду засунь в него, легче нести.
– Ясно, – сказал Кока, пытаясь запихнуть всё в свернутый матрас, что с первого раза не удалось: посуда с глухим стуком рассыпалась по полу, а матрас развернулся, едва не сметя Барсукову кружку со столика.
– Тише, мерин! – засмеялся Сало, загружая в рот печенье.
Поднимая с пола миску и кружку, Кока заметил пару прусаков.
– Тут много тараканов? – глупо спросил он.
Сало и Барсук грохнули со смеха:
– А как же! Ещё со времён Екатерины гнездятся!
Кока вспомнил:
– Зубную щётку и пасту можно получить? Уже пять дней зубы не чистил!
– Целоваться с кем задумал? – хрустя печеньем, ухмыльнулся Сало, а Барсук, принимаясь за чай и укоризненно качая головой на пустую вазочку, посоветовал:
– Выпиши в ларьке! У них есть!
Покинули склад, пошли по лестнице наверх. Кока с трудом удерживал под одной рукой свёрнутый матрас с брякающей там посудой, под другой – подушку и одеяло. Волокся обречённо и бездумно.
Миновали первый этаж, второй. Свернули на третий. Тихо. Плакат:
“семья ждёт твоего возвращения к честной жизни”
Из камер – ни звука, только где-то приглушённо посвистывает и похрипывает транзистор. Остановились возле двери с цифрой 34.
– Твоя хата!
– Сколько их там? Люди нормальные? – успел спросить Кока.
– Трое. – Сало скрежетнул ключом в замке. – Принимайте постояльца! – И дручком подтолкнул Коку: – Вперёд!
Кока шагнул решительно, но, от волнения перепутав приветствие, брякнул:
– Мир вам!
– Опа! Святой отец объявился! Мир тебе, отче, коли не шутишь! – глумливо-приветливо отозвался мужик лет пятидесяти и отдал честь левой рукой, на которой не хватало мизинца и безымянного. Одет в майку, штопаную ковбойку, потёртые брюки.
Кроме него в камере ещё двое. Один, в летах, в татуировках, со спокойным правильным лицом, в чёрной дорогой пижаме “адидас” и новых тапочках, сидел за столиком с вязаньем в руках, внимательно вгляделся из-под очков:
– Садись, мил человек!
Третий, молодой парень в джинсах и растянутом до колен свитере, лежал у стены, только повёл глазами.
Кока сел, матрас положил рядом. Стал незаметно оглядываться.
Камера небольшая, три на три метра. Половина занята сплошным деревянным настилом. На нём – три матраса, подушки, одеяла. В одном углу – столик и табурет, на нём сидит татуированный. За ним – полочки с разной снедью. В другом углу, в метре от нар, – параша за утлой низкой загородкой. Раковина с тусклым зеркальцем. Из стены свисает провод с болтающейся розеткой.
– Матрас на нары кинь, негоже на полу держать, – сказал татуированный.
Тот, что без пальцев, сдвинул матрасы, и Кока положил свой – на нарах впритык хватило места для четырех. Молодой парень у стены не шевельнулся. Не спрашивая, кто смотрящий (и так было понятно), Кока обратился к татуированному:
– Посуду куда поставить?
– А сюда! – Тот показал большим пальцем себе за спину. – В “телевизор” клади! Там есть одна пустышка! – И отодвинулся, давая проход.
В одной ячейке – миска с кружкой и пачка махорки. В другой только пустая миска, в ней – кружка и ложка. Зато третья и четвёртая ячейки полны, забиты под завязку: пачки чая, дорожные нарды, карты, пачка рафинада, лекарства в коробке, лук и чеснок, что-то в целлофане. Клубки и мотки ниток для вязанья. Какие-то банки. И здоровый кипятильник. И даже электробритва! Рядом с “телевизором”, на гвоздях, – ворох одежды. Видно, сидят всерьёз и надолго.
Кока сложил посуду в пустую ячейку. Вернулся на нары. Татуированный, сняв очки и отложив вязанье, поинтересовался:
– Откуда? Какой масти? Не сука, не пидор? – Услышав, что нет, спрашивал дальше: – Грузин? “Лаврушник”? Драка, убийство, воровство? Статья?
Услышав, что у него статья 224, первая часть, от трех до десяти лет, посерьёзнели.
– О, не шутка! Как зовут? Кока? А кликуха? Мазила, ништяк. Я – Витя Расписной, – сказал татуированный. – По экономической статье залипаю… Это Коля Беспалый, кликуха Беспал! – указал кивком на мужика без пальцев (тот ловко орудовал тремя перстами, сворачивая козью ножку с махоркой, сам вида потрёпанного и неказистого, вроде мужичков у пивных ларьков). – Тоже по экономке… Два вагона семечек спёр сдуру… А, Беспал? Обманем власть, погрызём семечек всласть? Ты наверняка себе пальцы откусил, когда те вкусные семечки лузгал!
– Да я эти семечки в гробу видел! Чтоб глаза мои на них не смотрели! – выбранился Беспал, закуривая козью ножку.
Расписной поморщился, покачал головой с пробором в жидких волосах:
– Опять дымную вонь распустил!.. А там Савва лежит. Сам о себе скажет, если захочет.
Беспал спросил у Расписного, почему у Мазилы статья 224, первая часть, – а такая тяжёлая, до десяти лет? Ведь обычно части идут нарастая: первая – самая лёгкая, вторая – похуже, а третья – самая тяжёлая?
Расписной вдумчиво объяснил: в этой статье, хрен знает почему, всё наоборот: первая часть – самая тяжёлая, а третья – самая лёгкая, – чего Кока в суматохе допроса даже не понял: когда следак сунул ему кодекс, то лишь страшные цифры “от 3 до 10” воткнулись в мозг, как нож в масло, засели там намертво.
Беспал, не выпуская изо рта козью ножку, помочился в метре от Коки, а Расписной спокойно спросил:
– Ты прямиком из мусарни? Из КПЗ? Как там Семёныч, япона мать? Жив ещё, падаль погонная? Ну затрахал ты своей махоркой! – сквозь кашель прикрикнул на Беспала.
Тот молча затушил козью ножку, выволок из-под подушки моток суровых кручёных нитей с носком, блокнотик, нацарапал пару слов, бумажку сунул в носок:
– Лады, не чипешуй. Счас коня спущу, пусть кент сигарет или бабла для курева подгонит… В натуре от махры горло ржавеет!..
– Вот-вот, – недовольно буркнул Расписной. – А лучше вообще бросить. Кроме тебя никто уже махру не шабит! Что, сталинское время?
– Кроме курева ничего в жизни не осталось! – серьёзно отозвался Беспал, скинул ботинки, влез на нары и, выкинув в решётку носок, начал не спеша спускать его, потом привязал нить к прутьям, спрыгнул с нар и стал что-то отмечать в своём блокноте, предварительно постучав кружкой по батарее – три коротких, один длинный.
Расписной взял вязанье – что-то чёрное – и заработал спицами. Вязал он быстро, молча, споро, иногда вытягивая и распрямляя нити. Видно, занят этим давно. Савва лежал как лежал, повернувшись к стене.
Кока лёг на свой матрас у стены. Блаженство! После ночей на голом дереве матрас показался пухом. Подушка – роскошью. А одеяло – верхом счастья! Но возник вопрос: “Они перед сном раздеваются?”
Вдруг Беспал громко испустил газы. Расписной укоризненно посмотрел из-под очков:
– И как ноги не оторвало?!
– Капуста затрахала, каждый день уже пять лет хаваю! Хлеб непропечённый… – Беспал спрятал блокнот, обернулся к Коке. – Ты по жизни кто?
– Человек, сам по себе, – ответил Кока и присовокупил, как учил Черняшка: – Раб божий, обшит кожей.
Расписной довольно кивнул:
– Хорошо ответил.
Беспал разочарованно протянул:
– А, честный фраер… И без бабла…
– Были деньги. При аресте всё отобрали. От следака откупиться нечем!
Расписной возразил:
– А следакам не след давать! Только прямо судье! Не то следаки бабки скассируют, а ничего не сотворят! – И глазами показал на Савву. – Вон, они хату продали, чтобы его выкупить, прокурор со следаком лавэ взяли, а статью не поменяли: как шёл по расстрельной, до упора, так и идёт!
– Говорят, новый кодекс готовят, без вышки, – показал Кока свою осведомлённость.
– Да, говорят… Только они, ежели захотят, любого замочат. Им кодексы не указ! Выведут во дворик и шлёпнут при попытке к бегству, хотя куда из базка бежать?.. И не надо никакого суда и приговора!..
А Кока разглядел, что на шее у Расписного вытатуирован ошейник с надписью “РАБ СССР”.
– Тебе много ещё сидеть? – не выдержал он.
– Кому? Мне? Долго, – ответил Расписной. – Мы все тут надолго присели.
Неугомонный Беспал, снуя туда-сюда по пятачку пространства, сказал, что недурно бы чифиря забодяжить за знакомство.
Расписной разрешил:
– Давай!
Беспал всыпал в банку-литровку пачку чая, залил водой, включил кипятильник в висящую розетку, а кружку поставил на пол – до столика шнур не дотягивал.
– От параши отодвинь подальше, – заметил Расписной и спросил Коку: знает ли он, что такое адмиральский чифирь? Нет? Берётся стакан коньяка и стакан чифиря, отпивается чифирь, доливается коньяк, отпивается дальше – дальше подливается коньяк, и так до тех пор, пока оба стакана не будут пусты.
Разговор шёл интересный, но отвлекал какой-то постоянный шорох.
– Что это шуршит? – машинально спросил Кока.
– А это мой брательник тут с нами чалится, время коротает. – Расписной снял с полки большую пластиковую банку, где поводил усами жук типа тараканьего, но величиной с детскую ладонь.
– Что это? – Таких огромных тараканов Кока ещё не видел. Зверь какой-то!
– Крытник. Царь тараканов. Кликуха – Граф! Мне по наследству от кента достался, царство ему небесное! – гордо объяснил Расписной и открыл пластиковую крышку с дырами для воздуха.
Тараканище неторопливо вылез на столик и замер, ощупывая всё кругом раскидистыми усами. Его матово-чёрный панцирь отливал медью. Усы непрестанно шевелились. Полон достоинства. Медлителен, задумчив, мрачен, загадочен, словно рыцарь в чёрной кольчуге и шлеме.