Расписной покрошил хлеб. Крытник стал не спеша его поедать, помогая себе лапками и поднимая усы, когда Расписной вскрикивал:
– Граф! Граф! Видишь, он знает своё имя! Усами приветствует! Граф!
И сказал, что “таракан” – по-чувашски “убегающий”, а его крытник никуда не бежит, он умён, никогда не ползает без дела, а если ползёт, то мелкими перебежками, замирая, как разведчик. Иногда прогулку туда-сюда, как зэк в базке, устраивает. Если приклеить хлеб к двери – найдёт и сожрёт. И неприхотлив, поглощает всё: зубную пасту, мыло, кусочки бумаги, опилки, табак. Прожорливый донельзя, даже своими фекалиями не брезгует.
– Так что и банку особо мыть не надо. Сполоснул – и готово! – Расписной с любовью погладил крытника, тот стал перебирать лапками, словно готовясь взлететь. – Если ему в банку бросить муху или обычного кукарачу, он их тут же сожрёт! Каннибал браток! – А Кока некстати вспомнил, что у таракана миллион нейронов в голове – сколько же будет у этого головастого зверя?
Расписной уверен, что крытник не только знает своё имя, но и узнаёт его, своего хозяина.
– Да и как не узнавать? Глаза-то у него есть! Изо дня в день видит через стекло, кто собирает для него крошки, водит гулять, поит водой и чифирём! Поэтому он послушен, ему не в жилу по свисту лезть обратно в банку, он знает, что там его ждёт куш. – Что и было показано: Расписной кинул в банку кусок рафинада и громко свистнул. Граф настороженно поднял усищи, развернул корпус и устремился в банку, где принялся катать лакомый кусочек, хрустеть им.
Савва, парень с деревенским лицом, белесыми волосами “под горшок” и бесцветными глазами, сполз с нар помочиться (что опять покоробило – Кока ещё не привык к параше в метре от себя).
Чифирь тем временем сварился. Беспал тряпкой поднял банку с пола на столик. Разлили в три кружки – Савва отказался кивком, а Расписной тихо сказал:
– Ночами не спит, днём кемарит.
Горько-кислый чифирь Коке не понравился. Забилось сердце, разболелась и так гудящая голова, зашаталось давление.
“Тут брата Фальке нет, чтоб давление измерить”, – в который раз с болью вспомнил Кока свою милую немецкую психушку.
Сокамерники спорили, как лучше варить чифирь. Расписной говорил тихо (вид у него, несмотря на тату, был вполне мирный):
– Можно чифирюгу выварить до чёрной массы, высушить, залить потом кипятком – и готово! Не надо каждый раз возиться. А если выварить в спирте – совсем ништяк! – Но Беспал возражал, что от такого мурыжева чифирь теряет в силе, и свежесваренный всегда лучше заготовки.
– Не учи учёного, лучше сам знаешь чего, – заключил Расписной, но Беспал не успокоился, спросил у Коки:
– Ты чего думаешь? Какой чифирь лучше?
Кока пожал плечами – у него нет на этот счёт своего мнения, а говорить, что чифирь ему не понравился, он не стал – против понятий, наверно. Заметив книги на полу под “телевизором”, спросил:
– Можно книги посмотреть? Тут есть библиотека?
– Библиотека-то есть, только книги не ты выбираешь, а они – тебя. Что в камеру вкинут – то и мусоль. А так да, есть.
Кока взял книги. Испачканы, с вырванными страницами. И набор странный: разъяснения к Уголовному кодексу, детские рассказы и стихи Маршака, рваная, в свечных пятнах Библия, путеводитель по Ставрополью…
“Не хотел путеводитель по Парижу – теперь вот Ставрополье изучай!” – со злобой на себя думал Кока, наблюдая, как Расписной берёт кусочки сахара, макает их в чифирь и сосёт, а Беспал, опорожнив свою кружку, утирается рукавом.
– И кто тебя научил чифирь с сахаром пить?
– Каждый дрочит, как он хочет, я дрочу, как я хочу! – невозмутимо ответил Расписной, хрустя рафинадом. Предложил Коке: – Угощайся! – и запил таблетку.
– Ты, Мазила, случаем ничем не болен? Ну, чесотка там, или чего? – вдруг спросил Беспал, увидев на запястьях у Коки красные пятна.
– Нет, это от браслетов, когда в воронке везли. Да что я, из Эфиопии приехал? Какая чесотка? Как бы тут чего не поймать! – запальчиво оборвал его Кока.
Беспал мотнул головой:
– А по-русски хорошо ботаешь!
– Бабушка учила.
Внезапно из радио (за решёткой над дверью) грянула музыка.
– Опа, час дня! Скоро обед! – Расписной взглянул на часы. – Радио включают на час-другой, когда там разные концертные музыки играют.
При виде часов Расписного Кока вспомнил:
– У меня часы забрали – теперь, мол, начальник будет тебе время говорить.
Расписной склонил голову с прямым пробором:
– Можно возвратить. Только бабки нужны. Пупкарям давно зарплату не платят, живут эти суки только на наши подачки, на подножном корме, за бабло маму родную в камеру доставят!
Беспал недовольно заворчал:
– Музыку утром, днём и вечером играют, чтоб им провалиться! И всё такую похоронную, беспросвет! То Бах, то ещё какой прибабах! Или этот – Бетхуёвин! Покой беспокоят! И главное – то тихо играет, то громко!
– Пиано и форте, – подмигнул Коке Расписной, но Беспал не унимался:
– А запретить им такой хернёй заниматься! Пиано-шпиано! Или громко играй, или тихо, а нервы не тревожь! То ни хрена не разобрать, то по ушам бьёт!
– Для красоты, – усмехнулся Расписной, а Кока дополнил:
– Это как чувства у человека: то весело, то грустно…
– А запретить – и всё! Мне и так всегда весело, – упёрся Беспал.
Расписной вздохнул:
– Счастливчик! Весельчак! А бахам этим и жопенам уже ничего не запретишь, они все давно дубаря врезали… – Расписной взял газету и дорожные шахматы – разбирать партию, а Кока под музыку из оперетты улёгся на свой матрас – отдыхать перед обедом.
Он лежал, думал, что разговоры – и правда, как в пионерлагере: чифирь, учёный таракан, музыка, обед… Он ждал подвохов, подъёбок, насмешек, грубостей, глума, но ничего подобного – все вежливы друг с другом, почти не матерятся, только иногда Расписной подначивает Беспала. Эта игра длится, видно, уже давно, но спрашивать, как долго они сидят вместе, не следует – и так узнается. Меньше говори – больше слушай, без повода не вылезай. Главное, что он заметил: при разговорах чёрная пелена в сознании сдвигается, даёт продышаться, подумать ещё о чём-то, кроме цифр “от 3 до 10”, которые оккупировали мозг и ведут себя, как тиран в своей вотчине.
Размышления его перебили стуки по батарее: три коротких, один длинный. Беспал, резво вскочив на нары, втащил в камеру нить с носком, где обнаружились две пачки “Примы”, пять долларов и записка.
– Чего пишет подельник?
– Прихворнул, простыл. Тёплое просит, если есть.
– Надо вертухаям цинкануть, у них на складе полно ватников.
– Да, много есть, видел сегодня, когда матрас и плошки брал, – подтвердил Кока.
В коридоре началось движение: застучали колёса тележки, захлопали кормушки под зычные крики вертухаев:
– Обед, лежебоки, пьяницы, хулиганы, воры! Подъём!
Беспал, встав у кормушки, начал подавать наружу пустые миски, принимать полные и передавать их сокамерникам. Кока не успел помыть свою посуду, но подумал, что и не надо (“ещё за маменькиного сынка примут!”).
– Чеснок бери, лук! – Расписной за столиком щедро-крупно крошил дольки чеснока перочинным ножом, луковицу прямо с кожурой разрезал на четыре части. – Савва, вставай (тот лежал бездвижно)! – Покачал головой. – Сам себя в косяки загнал, теперь депресняк мучает. Ну да понять можно – статья на девять граммов тянет…
Расписной ел, сидя на табурете. Беспал и Кока – на нарах, на весу держа миски. Борщ получше, чем в карантине. Даже плавают два кусочка мяса.
– Ешь быстрее, миску освобождай, сейчас кашу загрузят, – поторопил его Расписной, видя, как Кока с непривычки возится с борщом, – то ставит миску на нары, то берёт обратно. – Садись на нары, а миску на стол поставь! Ты длинный, дотянешься!
Прежде чем сесть напротив Расписного, Кока осмотрелся (нет ли подвоха), но Беспал ловко управлялся со своей миской, держа на трёх пальцах, как чашу с вином. Савва лежал молча, с закрытыми глазами.
– Который уже день не хавает! – покачал головой Расписной.
В дверь застучали:
– Каша, матерь ваша!
Каждый получил увесистый шлепок овсянки с кусочком масла.
Кока кисло спросил:
– Всегда овсянка?
– Иногда перловка. Или макароны.
После обеда, сняв ботинки, уложив голову на подушку и укрывшись одеялом, Кока размяк и на предложение Расписного сыграть в нарды отговорился головной болью. Тот не стал настаивать, дал Коке таблетку анальгина, опять разложил шахматы и, сверяясь с газетным листом, начал переставлять фигуры, время от времени отвлекаясь на вязанье.
Коку особо никто не расспрашивал, поэтому понять, кто наседка, сложно. Самый зажиточный – Расписной. У Саввы пусто. У Беспала в ячейке – только пачка махорки. Черняшка говорил, что обычно жирует наседка. Исходя из этого наседкой должен быть Расписной, но все свои чаи и чесноки он мог просто покупать – сказал же, что вертухаям уже полгода не платят зарплаты и они рады любой копейке? И вообще, какая разница, кто именно наседка? В любом случае надо держать язык за зубами – разве в камере размером с грузовой лифт можно что-нибудь утаить?
Часа через два после обеда вывели на прогулку.
Они пошли втроём (Савва отказался). Сало послушно, по слову Расписного, отворил дверь пошире – хату проветрить – и повёл их вниз, стуком ключей по решёткам предупреждая, что ведёт камеру. Спустились на первый этаж. Там дежурил Око с серым бельмом вместо глаза. Он неприязненно кивнул Салу, приоткрыл дверь, приказал:
– Проходь по одному
Дворик – метров пятнадцать. Стены из грубого камня. Сверху – решётки. По ним медленно прохаживается надзор – видны только подошвы сапог и дуло автомата, опущенное вниз смертельной дыркой.
Далеко за стенами с колючей проволокой, на пригорке – дивное белое здание, светится, словно волшебный за́мок.
Кока зачарованно смотрел на белоснежный дворец. Вот бы сейчас там очутиться! На прогулке мысли о свободе причиняли боль почти физическую. Никогда не побывать ему в этом замке!.. “Подожди, ещё только первый день! Что-то ночью будет… – зловеще говорил внутренний голос. – Устроят прописку – что тогда?” “Если что – Замбахо напишу!” – вспомнил ночной разговор в карантине. Да, пожалуюсь на беспредел. Говорил же Черняшка, что в тюрьме надо держать ответ за всё, а Замбахо – вор или что-то в этом роде, его дело – жалобы разбирать.