– Да и кто их жучить будет? Тоже менты? Ворон ворону глаз не выклюет… Форма – ментячья, душонка – свинячья! – заключил Беспал, стуча по двери. – Начальник, веди, помёрзли на хрен!
По пути в камеру они обсуждали, кто вообще поставил траву вне закона? Кто взял на себя смелость сажать людей за то, что они покупают пыльцу растений? Зачем вообще что-то запрещать? Кто хочет колоться или нюхать – пусть колется и подохнет, его жизнь, его право, – за что его сажать и гнобить? Кому он сделал плохо? Умер Максим, да и хер с ним! А плохое Максим начинает творить, когда деньги на наркоту ищет. Если б кайф в аптеке продавался, как при Сталине, то не было бы половины преступлений! Полтюрьмы за две мастырки сидит – это дело? Если полмира хочет наркоту продать, а полмира – купить, то зачем им мешать? Кому какое дело? Пусть торгуют и налоги платят в пустую казну! Менты – дураки! Не понимают, что коноплю не запрещать, а распространять надо, тогда никто не будет выходить на демонстрации, митинги, бунтовать и бузить: каким борцунам охота себе кайф ломать, когда можно дома курнуть и хорошее кино посмотреть?.. Если под водкой на подвиги и революции тянет, то под коноплёй все будут тихо сидеть! Нет, не доходит до тупиц! А сейчас что? Самогон и водка? Но что с ментов, с этих мудозвонов, взять? Мозгов же кот наплакал! Только на гадости, подлости и взятки большие мастера! Пусть, бляди, плакат нарисуют с бутылкой и папиросой и напишут: “Употребляй только алкоголь и табак, обществу нужен нормальный дурак!”
И в камере они продолжали обсуждать жалкую жизнь ментов: постоянно копаться в чужом дерьме! Бегать, как собака! Следить, выслеживать, вынюхивать, выведывать, делать подставы, ловить на живца, юлить, лгать, хитрить, запугивать, заниматься шантажом, вымогаловом и пытками. Убивать или быть убитыми. Но трудно жить под бременем проклятий сотен тысяч! Собираясь вместе, проклятия прессуются в плоть, из слов вылупляются дела. А к ментам они рано или поздно обязательно пожалуют!
После ужина слушали Гайдна и Прокофьева, пили чифирь – он постепенно стал нравиться Коке, от него как-то легчало на сердце. Расписной иногда читал для смеха из рваной книжки Маршака.
– Вот. “Детки в клетке”. Это про нас. Про кого вам прочесть?
Беспал сказал, что, кроме собак и кошек, он зверей не видел, в зоопарк не водили, он детдомовец. Кока сказал – про льва.
Расписной нацепил очки:
– Про царя? Есть! – и продекламировал ясно и чётко:
Вы разве не знаете папы —
Большого, рыжего льва?
У него тяжёлые лапы
И косматая голова.
Он громко кричит басом,
И слышно его далеко.
Он ест за обедом мясо,
А львята сосут молоко!
– Вот именно, мы лапу сосём, а кто-то жареное мясо хавает, – подтвердил Беспал, сматывая нитки в жгут для “коня”. – Какие пирожки с ливером у меня на углу продавались! А чебуреки? Хрустящие! Жёлтые! – Но Расписной прикрикнул на него:
– Забыл, баклан, что в хате про хавку не базарят?
– А я не базарю, я мечтаю, – обиделся Беспал.
Расписной, листая Маршака, спросил:
– Интересно, если льва спросить, что ему лучше – всю жизнь в клетке чалиться, сытым и холёным, или жить на свободе, бегать, охотиться, драться с другими львами, голодать, падаль жрать на крайняк?
Трудно ответить. Беспал думал, что лев выбрал бы свободу, а вот Расписной сомневался: ведь для львов главное – это валяться сытым без дела, а этого в клетке предостаточно. Кока сказал, что лев может думать по-разному: пока молод, хочется гулять, бегать, трахать самок, а когда стар – то тянет сидеть в тёплом углу и глодать гарантированную кость.
Расписной согласился:
– Верно. Люди по молодости шебуршат, дергаются, а в старости всё уже ясно, торопиться некуда, впереди не жизнь, а смерть – чего к ней спешить? Сама явится без спросу!.. – закончил он и обратился к книге, cо значением посматривая поверх очков на Беспала. – Вот про шакала хорошо написано:
Мой отец – степной шакал,
Пищу сам себе искал.
Ел он кости и объедки,
А теперь живёт он в клетке.
От дождя он здесь укрыт
И всегда бывает сыт!
– Вишь ты, укрыт и сыт!.. – вякнул Беспал, наматывая “коня” на дощечку.
– Да, и объедки, и кости, и падаль жрать приходится, если ты сын шакала. Не позавидуешь… – заметил Расписной, а Кока сказал, что птицы-падальщики тоже раньше были гордыми хищниками, но потом обленились, зашкварились…
– Видели, какие у стервятников длинные шеи и лысые бошки?.. Это чтобы удобнее лезть в утробу падали! Стервятники – это бывшие орлы!
При этих словах Беспал хмыкнул:
– Значит, прошляки, получившие по ушам… – Но не продолжил под тяжёлым взглядом Расписного и перевёл разговор на каких-то фраеров, мужа и жену, что жили на соседней от него улице и постоянно ездили на заработки в Африку. И слух пошёл, что жирно живут, всего навалом с наваром. Вот один доходяга выследил, когда их не было дома, залез в хату и чуть не охренел от счастья, когда нашёл пачки денег, написано: DOLLAR. Да сколько! Пять миллиардов! На радостях нашёл в холодильнике виски и высосал всю бутылку, когда фраера вернулись, он уже лыка не вязал…
– Ну и что? – вопросил Расписной. – Половина малышни в этой тюряге за подобную пьянку на месте сидит! – Но Беспал повертел в воздухе трёхпалой рукой:
– А то, что доллары те оказались то ли из Зимбабве, то ли из Сомали, дьявол их разберёт, где счёт на миллионы идёт, в баксах же совсем мало выходило, мизер. Но срок обглодыш получил по полной! За грабёж со взломом! Пять с хвостиком. На суде прокурор сказал: “Доллары из Зимбабве, а сидеть будешь на родине, раз ты такой мудак недотёпанный!”
– Пустышку вытянул, бывает! – хрустел Расписной сахаром, а у Коки метнулось в голове: “Хоть бы мне дали пять с хвостиком!” Метнулось и пропало.
В одиннадцать часов тушили свет – отбой!
– Энергию экономят, мать их за ногу, – ворчал Расписной, в темноте ища таблетку “для сна”.
Выспавшись днём под Баха-хуяха Бетхуёвина, Расписной и Беспал не могли заснуть, перекидывались фразами.
Беспал:
– И сколько гниды-евреиды вам отстёгивали?
Расписной:
– Не они нам отстёгивали, а мы с них получали. Им много показалось. Вот и начался ментокрылый обмолот… С мигалкой явились. А у меня на столе весь набор разложен: выдра, волына, патроны…
Беспал:
– Тихо спеленали? Не буракозил?
Расписной:
– Менты с калашами ворвались – куда быковать? Все рога обломают, до управления живым не доедешь! Ну, а того, кто нас заложил, перо уже догнало на пересылке, земля ему камнем, проклятой гадине!
Дожидаясь, пока Расписной и Беспал заснут, Кока твердил про себя: “Господи, помоги!” – украдкой касаясь Библии под подушкой. Эта книга казалась ему последней соломинкой, уцепившись за которую только и можно выжить. Потом задремал.
Ему привиделся родной двор. Ворота с узорными петлями. Лепные львы с кольцами в носах. Решётки старинного литья. Липа разрослась, примыкает к забору, на велосипеде не проехать. А на платане прибит перевёрнутый стул без сиденья – для баскетбола. В сарае по стенам – всякий нужный хлам: складные табуретки, пустые бочонки, шланги для воды и вина, инструменты, чьи-то удочки и даже санки с лыжами, хотя настоящего снега в Тбилиси давно не видели.
Двор – центр мира, начало начал, пуп земли, главный авторитет, справедливый судия, альфа и омега, колыбель и могила. Во двор следует выходить рано утром и торчать до позднего вечера, пока, наконец, охрипшая бабушка или мама, перепробовав все кнуты и пряники, не взорвётся проклятиями, тщась загнать тебя домой. Тогда можно с лёгким сердцем и чистой совестью плестись к ужину, день даром не пропал: сыграно во все мыслимые игры, оказана помощь в стирке и раскладке шерсти на просушку, проведена очередная починка древнего “Москвича”, с войны торчавшего на задворках. Выиграна стычка с соседскими мальчишками – защищена честь двора. Испачкано всё, что может пачкаться. Съедено у соседей всего понемногу и выпито энное количество ледяной воды из-под крана, – чего ещё надо для счастья?..
Особенно дети любили заходить к тёте Лали, жене покойного гаишника Элгуджи. Привыкшая готовить много и обильно, она никак не могла научиться готовить мало, поэтому часто звала детей на хачапури или хинкали (вообще, детей кормили все и постоянно).
Тогда же в дворовом сарае с пятилетним Кокой произошло первое осмысление женской плоти. Летом он почему-то остался в городе, дети разъехались, только одна девочка, Цуцико, составляла ему компанию. Они проводили дни во дворе, где всегда есть чем заняться, и постоянно лазили в сарай (хотя взрослые и запрещали). И там, в клетчатом свете солнца, под танец пылинок начали играть в “доктора-доктора”. Цуцико сняла трусики, стала поворачиваться так и эдак, и Кока, глядя на её ягодички, вдруг ощутил непонятный призыв. Что-то внутри него словно выпрямлялось и звало к действиям, но каким?.. Он мучительно думал, что же надо делать, а Цуцико оглядывалась: почему доктор не лечит?.. Засуетившись, он поднял с пола лопаточку, ещё не зная, зачем он её взял, но чувствуя, что Цуцико чего-то от него ждёт, что надо в неё как-то проникнуть… Но как?.. В этот миг в сарай ворвались взрослые и устроили большой скандал. Но ощущение нужности что-то делать при виде женской наготы осталось навсегда.
Во дворе всё сущее имеет право голоса. Поэтому спор о взятой без спроса теннисной ракетке или же плохо повешенное полотенце может перерасти в ссору с проклятиями и криками. Особенно захватывающе сцепляются женщины. Начинается обычно с пустяка – и перерастает в гром, огонь и серу. Это доставляло детям неописуемое удовольствие, хотя причиной склок чаще всего бывали как раз они: кто-то у кого-то что-то отнял, кто-то кого-то толкнул, кто-то разрыдался, кто-то ушибся… Разнять разъярённых женщин можно только силой, растолкав их по квартирам, но и оттуда неслись такие визги, что мужчины только качали головами (они, кстати, в такие моменты держались вместе, независимо от того, чьи жёны сцепились). А дети, давно позабыв, кто у кого что отнял, радовались зрелищу, жевали инжир с земли, пили воду из крана и удивлялись глупости взрослых. Да и женщины вскоре затихали. А мужчины и не ссорились вовсе.