я, то лучше не жить вовсе, одним махом покончить с этой пыткой… Секир-башка… Петля, поезд, река – как-нибудь, но избавиться от грядущих мучений разом, поставить точку без запятой, чтоб не мучиться зря и ничего не знать, ведь смерть – это полное незнание…
Расписной вернулся к Кокиным делам, предположил:
– Не факт, что твой следак начнёт статью пересматривать. Думаю, пугает. Для того чтобы статью или часть поменять, нужны новые факты, – а какие у вас новые факты? Пятнадцать суток, сто лет в обед? Так сутки – это административка, не уголовщина, на ней рецидива никак не построишь, и барану ясно.
Беспал поморщился:
– Ну ты и наивняк! Какие на хрен новые факты? Не смеши манду, она и так дурочка! Как захотят – так и развернут дело! У вас дурь в сумке была? А где сейчас сумка? У них? Ну и всё! Напишут цидульку, что при повторном осмотре вещдока, а именно сумки, за обшивкой, в подкладке обнаружены патроны от макарова! А то и сам макаров! Иди доказывай потом, что волына не ваша, а это вместе с дурью уже на банду тянет. Ещё на вас, как на залётных, пару своих висяков и мокрух скинут! С них, тварей, станется! Им соврать, факты подкинуть, любую подлость сотворить – что кошке срыгнуть! Дай только гнулово устроить честным людям!
Расписной резонно возразил:
– Но зачем мусорам беспокоиться, менять статью, писать бумажки, отправлять прокурору на доследование? Зачем? Им не по фигу, сколько ему дадут – десять или пятнадцать лет?
Но Беспал стоял на своём:
– А из злобы. Назло. Зачем бешеная шавка кусает? – Чем вызвал скептическую улыбку Расписного.
– Ну, не знаю… Менты – суки ленивые, лишний шаг даром не сделают. Но всё может быть. Кривосудие правит! Говорил я тебе – пиши чистуху… Ты что думаешь, они без тебя всех этих барыг сами не знают?.. Всех знают наперечёт! Но местные не дают против них показаний, западло, вот они и ищут залётных, чтобы их руками жар загребнуть.
Однако Беспал опять был другого мнения. Если Мазила начнёт всех сдавать, то цепочка до Тбилиси доканает, а за это пришьют контрабанду и международную оргпреступность (он потряс разъяснениями к кодексу), а это – сговор, группа, не говоря о том, что за такое блядство в зонах его ждёт вечный позор и петушиный угол.
– Это похужее будет, чем те два-три года, которые ты ему всё обещаешь! Лучше как человек отсидеть, чем петухом по зонам шариться!
Расписной согласился с этим, заметив только, что сдать можно и втихую, чтоб никто, кроме следака, не знал, за это могут скинуть или даже статью поменять в меньшую сторону, но Беспал уставился на него:
– А ты откуда так хорошо этот дундель-мундель знаешь?
Расписной спокойно парировал:
– Дурак ты. Я давно сижу, всякого навидался. Многие так делают. Да и как узнать? Ментам только накол дай, а дальше они сами умеют: установят слежку, на хвосте посидят, контакты зачистят, шмоны будут проводить, пока не найдут, что ищут, мусоряги свинорылые. А не найдут, так со злости сами столько подкинут, что мало не покажется! А пара лет в зоне – ох, немало! И сто́ит недорого – только шепни на ушко следаку имя и адресок…
Опять звякнула кормушка, явилась морда Моськи Поноса.
– Гамра… Гарме… Чтоб тебя!.. Давай налегке!
На вопрос, куда теперь, Моська брякнул ключами:
– На кудыкину гору! – А Кока с тревогой подумал, что вот, началось, и Моська отведёт его сейчас в петушатню.
Они быстро сбежали по лестнице во двор и толкнулись в здание, где уже побывали сегодня.
– Снова, что ли, на допрос?
Моська не ответил, довёл до двери “АДВОКАТ”.
– Заходь! – И велел прыщавому дежурному войти следом и наблюдать за порядком.
За железным столом сидела мать Коки, Этери!
– Мама? – остолбенел он, ожидая увидеть следователя или адвоката. – Ты… Как тут?..
Но солдатик грозно приказал не говорить на своём языке, а говорить на русском:
– Не положено!
Мать вытащила наугад из сумочки купюру:
– Возьми, милый! У тебя тоже есть мать! Дай нам поговорить!
Солдатик взял, молча ушёл в угол, сел на корточки и затих, глядя в пол.
Кока, в грязной одежде, пять дней не мытый, не решился обнять маму, но она сама прижала его к себе, прошептала, целуя:
– Держись, поможем!.. Да ты в настоящего супермена превратился! Борода тебе идёт! Как у персидского шахиншаха!
Они сели друг против друга. Мама в чёрном. Причёска, строгий макияж, как всегда. Но глаза печальны и усталы.
– Этери, как ты тут? (Он с детства называл мать по имени, она всегда выглядела как девочка.) Как… вы узнали?..
Мама вздохнула.
– Бабушка рассказала: пришли свои, сололакские менты, показали ордер на обыск, покрутились по квартире и ушли, ничего не тронули, сказали, видно, семья порядочная, а внука поймали в Пятигорске… А вот квартиру Нукри перевернули вверх дном…
– Это не моё было… Это Нукрино, я случайно попал… – по инерции отговорился Кока, но мать взяла его обеими руками за руку, сжала.
– Я взяла отпуск на месяц. Ищем пути сюда… Отец Нукри, Нестор, тоже тут, со мной прилетел… – Вдруг увидела красные пятна на запястьях, встревожилась: – Что с руками? Тебя тут не бьют? – Но Кока поспешил заверить:
– Нет, что ты! Я в тихой камере. Нас четверо. Камера большая, светлая. Все на своих постелях спят, бельё меняют раз в неделю… Играем в нарды, карты, шахматы. Музыку слушаем. Беседуем. Я Библию читаю. Кормят неплохо, борщ и каша, – пошёл заливать Кока, но мама фыркнула:
– Ну да, санаторий! “Белый лебедь”! Мне тут уже сказали, как это место называется. Может, хоть этот лебедь отучит тебя от всякой гадости?..
– Считай, уже отучил! Как бабушка?
– Не очень хорошо, я наняла сиделку. Она расстроилась, но не очень удивилась. Сказала, что давно знала, чем твои эпопеи закончатся! И добавила: ничего удивительного, у беспутного отца непутёвый сын, яблоко от яблони…
– Как ты приехала?
– Непросто добираться. В Тбилиси полный бардак, перевал закрыт. Два дня в аэропорту рейса ждали, кое-как вылетели на Минводы.
– Вылетели? Кто ещё? Папа?
– Он деньги собирает. Отец Нукри очень помогает. Надеюсь, моё сердце выдержит всё это, – вдруг всхлипнула она.
– Кто тебе дал свидание? – вдруг вспомнил он (нервничая, как всегда при виде материнских слёз).
Мама взяла себя в руки, утёрлась.
– Твой следователь разрешил, такой в очках с верёвочкой… Получил от меня сто долларов, даже какую-то квитанцию выписал – и разрешил. Даже сюда, в тюрьму, подвёз на такси.
– Не верь ему! Это… это подлая гиена!
Мать вздохнула:
– Как же не верить, если твоя жизнь в его руках?..
Тут солдатик поднялся на ноги, постучал по часам:
– Время! Заканчивайте! – Но мать сунула ему ещё купюру, и он молча сел обратно.
Мать заговорила собранно и быстро:
– Ты же помнишь тётю Софико из соседнего двора? У неё, оказывается, брат в Пятигорске, в коллегии адвокатов работает. Сейчас ищем с ним связь, он куда-то в командировку уехал. Тётя Софико живёт через два дома от нас, на углу Лермонтова и Чонкадзе. Как узнала – сама прибежала, помощь предложила.
– Это божья помощь, – с чувством сказал Кока, но мама отрезала:
– Нет, это человечья помощь! Ох, Кока, Кока! Доигрался всё-таки до тюрьмы! Нельзя было без этого обойтись? – Мама с сожалением и укором покачала головой.
Кока перебил её:
– Не надо об этом. Как твой Жоффрей де Пейрак, мой любимый отчим?
– Прекрати хоть сейчас! Он, кстати, тоже принял участие – дал мне денег на поездку. Да, чтоб не забыть – тут деньги, купюры по пять долларов! – Она вытащила из сумочки конверт и сложенную вчетверо бумажку. – А это… Недавно приходил какой-то тип бандитского вида, по имени Сатана, искал тебя. Очень удивился, когда я сказала, что вы с Нукри сидите в пятигорской тюрьме. Расстроился, попросил бумагу, тут же написал это письмецо и попросил передать его тебе на свидании! Это что ещё за уголовник? Откуда взялся?
– В районе познакомились, – соврал Кока, пряча деньги и бумагу. Вспомнил: – А дядя Ларик?
– А что Ларик? Его же новая власть уволила! Тут от него пользы нет. Что может сделать отставник, да ещё не в своем городе, а в другой республике? Нет. На брата Софико только уповаем.
– А я – только на Господа, – невесело пошутил Кока, спросив, какая обстановка в Тбилиси: есть ли продукты, бензин, поймали ли Гамсахурдию?
Мать поморщилась, но не успела ответить, заглянул Моська Понос:
– Время! Пошли, в темпе!
И мама только успела сунуть Коке при прощании свой надушенный платок.
Когда шли по коридору, Кока всё нюхал платок, дал сунуть нос и вертухаю – тот, закатив свиные глазки, похвалил:
– Клёво! Шикарная жизнь! А бабулек мама не дала? А то нам полгода зарплату не выдают, суки…
Кока на радостях молча, не вынимая конверта, вытащил на ощупь купюру:
– Держи. – Чему вертухай был рад, что-то довольно заблекотал, а Кока подумал: дай он Моське Поносу стодолларовую, тот и руку поцелует, если никто, конечно, видеть не будет.
Голова кружилась от аромата парфюма, словно слетевшего с небес в смрад тюрьмы, от радостных мыслей – его не забыли! Мама приехала! Отец деньги собирает! И отец Нукри тут! Ищут пути! Брат тёти Софико – адвокат! Малява от Сатаны!
Он на ходу развернул листок. Там стояло по-русски, печатными буквами, с детскими ошибками: “Жизнь – ворам! Час в радость! Мира дому вашему! Всем достойным сидельцам Белого Лебедя покоя желаю! Даю прогон: на тюрьму зашли два правильных достойных пацана, Кока Мазало и Нукри Доктор, прошу братву оказать им посильную помощь и уважение. Отдельно благая весть лично от меня положенцу Тархану Батумскому. Ваш брат Сатана”.
Кока сунул маляву в карман к деньгам. Шёл, подняв платок, распуская на лестницах волшебные запахи.
В камере зэки попросили Моську Поноса оставить на время кормушку открытой. Беспал закрепил жёваным хлебом платок так, чтоб он колыхался на сквознячке, отчего камера наполнялась душистыми волнами. Вдобавок по радио включили оперу. И они лежали на нарах, глубоко вдыхая нежный, чужой, чуждый тюрьме аромат, прилетевший оттуда, где свободные люди ходят по улицам, пьют кофе, беседуют, где свет и краски, а не тьма и серость, где играет блюз, звенят бокалы, звучат тосты и шутки, красивые феи кружат вокруг столов со вкусной едой и дорогим питьём, а на улице вышколенные шофера́-бодигарды ждут возле чёрных лакированных автомобилей…