– Не все перекупщики так поступали, – не вполне уверенно сказала я.
– Почему потом в Москве было столько случаев расправы над китайцами? Потому что русские возненавидели этих бессовестных челноков. Да, скорее всего, твой папа мыслил не совсем так, как остальные, но занимался он тем же самым – наживался на чужой беде.
Тогда мы только начали встречаться, этот разговор случился в кафе неподалеку от университета. Не выпуская изо рта соломинку, я подняла голову и оглядела Тан Хуэя. Впервые мне показалось, что мы друг другу не подходим, в нем было обостренное чувство справедливости, которым я никогда не отличалась. Тан Хуэй, наверное, тоже понял, что я вылепила из папы кумира, мало напоминающего реального человека. Существование этого кумира создавало неясную угрозу нашим отношениям. А значит, кумира следовало уничтожить. Тан Хуэй считал, что ему это под силу, что это всего лишь вопрос времени. Он был оптимистом, и этим, наверное, мы больше всего и отличались друг от друга.
Мама никогда не вспоминает о поездках в Москву. У нее будто случился провал в памяти, все события тех лет оказались стерты. Иногда она не может даже вспомнить, что целый год прожила в Пекине, а о Москве и подавно. Несколько лет назад я стала разыскивать людей, которые в девяностые ездили торговать в Россию, успела со многими познакомиться. Одна из них – тетушка Лин, она хорошо знала моего папу. Супруги Лин, как и многие другие, в девяностые сколотили большой капитал, но с развитием авиаперевозок их бизнесу пришел конец. Найти еще один столь же простой способ обогащения они не смогли, так что просто сидели сложа руки и тратили накопленное. Потом муж тетушки Лин завел молоденькую любовницу, спустил на нее много денег. Глядя, как последние семейные накопления уходят в дыру, тетушка Лин стиснула зубы и подала на развод и раздел имущества. Квартиру, которая отошла ей после развода, тетушка Лин сдавала, сама переехала в пригород и жила на ренту. За последние годы Пекин очень вырос, пригород, в котором поселилась тетушка Лин, скоро тоже присоединили к городу, и постоянно растущие цены на жилье вынудили ее переселиться еще дальше. Чтобы добраться до ее дома, мне пришлось сначала проехать до конечной станции метро, а оттуда ловить частника. Тетушка Лин жаловалась, что в Пекине теперь живут одни приезжие, что город сильно изменился. Она очень тосковала по Пекину девяностых, по его танцевальным залам, барам, магазинам “Дружба”, валютным сертификатам, поездам, отправлявшимся в Москву. Младенческий этап развития мегаполиса подарил тетушке Лин лучшие годы ее жизни. Днем в пригороде стоит удивительная тишина, воздух прохладный и тусклый. Сидя у окна в маленькой гостиной, тетушка Лин рассказывала истории из прошлого, и казалось, что это постаревшая придворная дама сидит у городской стены, вспоминая былое.
– В те годы поезд К-3 был точь-в-точь как ларек на колесах: где остановится, там мы и торгуем. Выехали за границу и дальше на подходах к каждой станции тащим к окну баулы с пуховиками и кожаными куртками. На перроне толпятся русские, поезд еще не остановился, а они уже ломятся к вагону. Стоим самое большее десять минут, спускаться времени нет, так что просто открываем окна в купе, через них и торгуем. По-русски знаем всего пару фраз, объясняемся где словами, где жестами, шевелиться надо быстро, берешь деньги, суешь их в баул под ногами, даже не пересчитывая, из него достаешь шмотки и бросаешь в окно. Иногда попадались обманщики, схватит твой товар и бежать, а ты стоишь и глазами хлопаешь, не побежишь ведь следом. Папа твой однажды на такого нарвался, у него выхватили из рук целую сумку с товаром, а он прыгнул из вагона и давай догонять. Долго бежал по перрону, так и не догнал. Поезд уже отправляется, тут он понесся назад, еле успел зацепиться за поручень и на ходу заскочить в вагон, чуть на той станции не остался…
От воспоминаний мутные желтые глаза тетушки Лин заблестели. На секунду она будто снова очутилась на одной из станций по пути следования поезда К-3 и впала в суматошное возбуждение. Я отвернулась и перевела взгляд за окно. Чтобы справиться с желанием оборвать тетушку Лин, мне приходилось постоянно курить, отупело глядя на сыплющийся с сигареты серый пепел. Рассказ тетушки Лин выглядел очень правдоподобно, и это правдоподобие ранило мою гордость. Я не могла представить, чтобы папа тащил к окну пуховики, высовывался наружу и зазывал покупателей, а потом гнался по перрону за воришкой, да еще цеплялся за поручни, чтобы на ходу заскочить в вагон. Да, я отлично понимала, что папа был перекупщиком и челноком, но все равно не хотела знать, как именно он сбывал свой товар.
Тетушке Лин мой папа запомнился человеком нелюдимым. Дорога в Москву занимала целую неделю, челноки все время держались вместе, сплоченной компанией. Папа выглядел белой вороной. По вечерам они собирались в купе, убивали время за выпивкой и картами. Папа редко участвовал в их посиделках, ему не нравились ни карты, ни пошлые анекдоты. Выпить он любил, но обычно закрывался в своем купе и пил один. Поэтому многим челнокам он не нравился, за глаза его называли индюком, дескать, преподавал в университете, поднабрался культуры и теперь людей ни во что не ставит. К тому же дела у папы шли неплохо, и остальные челноки ему завидовали. Однажды они объединились против него и сговорились с поставщиком, чтобы он подменил заказанный папой товар и скинул ему весь брак. Папа потерял много денег, начал пить, и пока он тонул в апатии, дела его день за днем приходили в упадок.
Возможно, папа был хорошим преподавателем, но коммерсант из него вышел неважный. Изгнанный из своего круга, он попытался войти в круг, к которому не принадлежал, но его и оттуда прогнали. Он никогда не умел приспособиться к среде. Почувствовав разочарование, отступался и уходил, и его жизнь превратилась в череду уходов. Иногда мне кажется, что если бы папа решил просто оставаться на месте, если бы он решил вообще ничего не решать, его жизнь сложилась бы намного благополучнее.
Поезд К-3 курсирует до сих пор. Как и раньше, каждую среду он отправляется из Пекина, а во вторник прибывает в Москву. На второй день пути проезжает через границу в Мохэ, в субботу вечером из окна можно увидеть Байкал, а еще через день поезд подходит к Енисею. Все пейзажи сменяются за окном в то же самое время, что и раньше. Неспешное и лиричное путешествие, понемногу приближающее пассажиров к Москве. Но желающих становится все меньше, мало кто готов потратить шесть дней и шесть ночей на дорогу. Этот маршрут стал больше не нужен.
Проезжая мимо вокзала, я всегда говорю себе, что однажды куплю билет на поезд К-3. Но на самом деле я просто жду того дня, когда этот поезд исчезнет из расписания. Его существование всегда было угрозой прекрасным образам, живущим в моей голове.
22’13”
“ДОБРОЕ СЕРДЦЕ И ДОБРЫЕ РУКИ – ЗНАКОМСТВО С АКАДЕМИКОМ ЛИ ЦЗИШЭНОМ”
На экране черно-белая фотография. Мужчина и женщина сидят на составленных рядом стульях. Мужчина одет в платье чаншань, на женщине белое ципао[40].
Титр:
В 1950 ГОДУ ЛИ ЦЗИШЭН И СЮЙ ХУЭЙЮНЬ ПОЖЕНИЛИСЬ. СЮЙ ХУЭЙЮНЬ БЫЛА СТАРШЕЙ ДОЧЕРЬЮ СЮЙ ЧЭНФАНА, ГЛАВЫ АДМИНИСТРАЦИИ УНИВЕРСИТЕТА ЦИЛУ. В СЛЕДУЮЩЕМ ГОДУ ХУЭЙЮНЬ ВСЛЕД ЗА МУЖЕМ ОТПРАВИЛАСЬ В ГОРОД СЮНЬХУА ПРОВИНЦИИ ХЭБЭЙ, ГДЕ УСТРОИЛАСЬ НА РАБОТУ В МЕСТНУЮ БОЛЬНИЦУ. В 1954 ГОДУ РОДИЛСЯ ИХ СТАРШИЙ СЫН ЛИ МУЮАНЬ.
Еще одна черно-белая фотография. В центре – женщина с маленькой девочкой на руках. Слева стоит мужчина, справа – двое мальчиков.
Титр:
СЛЕВА НАПРАВО: ЛИ ЦЗИШЭН, СЮЙ ХУЭЙЮНЬ, ИХ ДОЧЬ ЛИ МУТИН, СЫНОВЬЯ ЛИ МУЮАНЬ И ЛИ МУЛИНЬ. В ВОЗРАСТЕ ПЯТИ ЛЕТ ЛИ МУТИН ЗАБОЛЕЛА И УМЕРЛА. ЛИ ЦЗИШЭН БЫЛ ОЧЕНЬ ПРИВЯЗАН К МЛАДШЕЙ ДОЧЕРИ. В ПИСЬМЕ ДВОЮРОДНОЙ СЕСТРЕ ОН ПИСАЛ: “МУТИН ГЛАЗАМИ ПОХОЖА НА МОЮ МАТЬ, ЕСТЬ В НЕЙ ЧТО-ТО ИЗ СТАРЫХ ВРЕМЕН”.
Чэн Гун
Когда тебя перевели в наш класс, была весна – это я хорошо помню. У школьных ворот уже торговали гусеничками шелкопряда.
Утром, сразу после второго урока, учительница завела тебя в класс. Ты стояла у двери, высокая и худенькая, левую щеку клевали тонкие солнечные лучи. Казалось, будто тебя заперли в передержанной фотографии, яркий свет мешал рассмотреть лицо, но в нем чувствовалась какая-то торжественная тайна.
Ты очень коротко рассказала о себе. Захлопали не сразу, несколько долгих секунд класс оцепенело тебя разглядывал.
Единственное свободное место было за последней партой, рядом со мной. Туда тебя и посадили. Это ненадолго, утешила учительница, словно намекая, что ты попала в весьма опасное место. Ты и бровью не повела, будто тебе вообще все равно, с кем сидеть.
Во время урока я попробовал тебя рассмотреть. Расчесанные на косой пробор волосы падали вниз, закрывая лицо, и я видел только прямой нос с высокой переносицей, его крылья подрагивали, мягко колыхая воздух. Ты выщелкивала из голубого автокарандаша длинный стержень, а когда он упирался в бумагу и ломался, доставала футляр, вытаскивала из него два новых стержня, вставляла их в карандаш и опять принималась щелкать. Парта перед тобой была усеяна обломками стержней, они напоминали выводок муравьев. За весь день ты ни разу не открыла учебник.
После уроков за тобой пришла Пэйсюань. Опустив глаза, ты аккуратно собрала с парты обломки стержней, положила пенал в портфель и следом за Пэйсюань вышла из класса. Хоть Пэйсюань и училась на класс старше, у нас ее все знали, ведь она единственная из школы удостоилась звания трижды хорошей[41] городского уровня.
Скоро выяснилось, что она твоя двоюродная сестра. Ваш дедушка – знаменитый профессор Ли Цзишэн, каждый сотрудник медуниверситета слышал это имя. Девочки из класса стали подходить к тебе, предлагая дружбу, звали попрыгать в резиночку, спрашивали, поедешь ли ты в выходной с классом на загородную прогулку. Ты держалась довольно холодно, словно ничто из этого не способно тебя заинтересовать.