– Если когда-нибудь смогут, я бы согласилась на вскрытие после смерти. Тогда мои воспоминания сохранятся. – И кивнула, словно дело это уже решенное.
Сохранить воспоминания. Не знаю, зачем тебе это понадобилось, но я смутно догадывался, что мысль эта вполне толковая. До нашего разговора она ни разу не приходила мне в голову. Ты снова забежала вперед, осознав это, я почувствовал себя пустым и брошенным. И холодно сказал:
– Почему ты считаешь, что люди из будущего захотят прочесть твои воспоминания? Какой от них толк?
– А даже если не захотят, пусть они просто хранятся в мозгу, – сказала ты. – А потом, в будущем, что после будущего, непременно найдется человек, который захочет их прочитать.
Я ничего не ответил, стоял чуть в стороне, надув губы.
Облака за окном расступились, показалось солнце, и сквозь толстое коричневое стекло его лучи ударили прямо в бледный мозг. Еще немного – и он сделался бы прозрачным. Я сощурился и почти увидел, как под толстой мутной оболочкой что-то дышит, мерно вздымаясь и опускаясь.
Оказавшись на солнце, запертые в мозгу воспоминания причмокнули, перевернулись на другой бок и снова погрузились в сон.
Когда мы в следующий раз пришли к Башне, на двери снова висел замок. Пришлось играть во дворе. Например, в жмурки. Разумеется, только ты могла придумать такую безумную затею. Водящему мы завязывали глаза пионерским галстуком, и он должен был на ощупь искать остальных игроков. Прячась от “слепого”, мы садились на корточки, иногда даже припадали к земле, и вместо нас он мог нащупать чью-то отрубленную руку или половину трупа. Честно говоря, меня пробирал ужас от одной мысли, что я прикоснусь к коже мертвеца, к счастью, я был удачлив и всегда выигрывал жребий, мне ни разу не выпало водить. Скоро эту игру пришлось свернуть, потому что Шаша едва не бухнулась в бассейн с формалином.
И без того небольшой дворик Башни был завален препятствиями и не годился для игр, поэтому нам больше нравилось сидеть на крыше у стены и смотреть вдаль. Потом, приходя к Башне мертвецов, мы так и делали: забирались на крышу барака и любовались открывшимся видом. Большой Бинь, Цзыфэн, Шаша, ты и я – мы сидели рядком на карнизе, болтали ногами. Деревьев вокруг не было, только худощавая Башня нависала над нами, словно огромный буддийский монах в сером халате. И казалось, что мир разом постарел на много лет.
Закат раскаленным утюгом докрасна разогрел западный край неба. Сумерки опустились и укутали нас собой. Шаша снова проголодалась, открыла пакетик с сушеной лапшой и принялась жевать. Мы слушали хруст лапши на ее зубах, наблюдали, как завитки сыплются с крыши за стену.
– Они больше никогда не смогут поесть, – сказала ты, глядя на трупы.
– Думай о хорошем, – ответил Большой Бинь. – Они больше никогда не почувствуют голода.
Наверное, забравшись повыше, всегда хочется поговорить о будущем. Помню, как мы сидели на крыше у стены и речь сама собой зашла о планах на жизнь. Большой Бинь хотел стать полицейским, носить с собой пистолет. Цзыфэн собирался стать писателем, чтобы проникнуть во внутренний мир людей. Шаша мечтала о науке, а я сказал, что хочу чем-то выделиться, стать человеком, которого все уважают. Ты же раскинула руки и крикнула:
– А я хочу много-много любви!
Мы как будто приносили клятву. Но почему нам вздумалось клясться в таком месте? Видимо, чувствовали в мертвецах что-то сверхъестественное и волшебное, хотя они были не в состоянии сохранить даже собственные тела, не то что наши клятвы.
Потом при мысли о тех посиделках на крыше мне всегда вспоминалась сказка про Волшебника из страны Оз. Мы были похожи на путников, которые отправились в долгое опасное путешествие в далекую страну, где каждый искал то, чего ему недоставало. Большой Бинь был Львом, жаждавшим храбрости, Цзыфэн – Железным Дровосеком, желавшим раздобыть себе сердце. Шаша была Соломенным Чучелом, мечтавшим о мозгах. Тебе же не хватало любви. А мне – я не знаю, чего мне не хватало. Наверное, признания. Я всегда чувствовал, что отличаюсь от остальных. И должен был это доказать.
Накануне переходной контрольной мы снова забрались на крышу у Башни мертвецов, и вдруг у стены объявилась Пэйсюань. Она удивилась не меньше нашего. Пытаясь разыскать тебя, Пэйсюань завернула даже на эту глухую тропинку, но никак не ожидала найти нас на крыше у Башни мертвецов. Она подошла и остановилась за несколько метров от стены.
– Идем готовиться к контрольной, – задрав голову, сказала она тебе. – Не собираюсь смотреть, как тебя оставляют на второй год.
Ты позвала ее к нам на крышу, мол, во дворе Башни есть много интересного. Мертвые головы с распахнутыми глазами, отрезанные руки и ноги, детские языки… Ты перечисляла, смакуя каждую деталь. Лицо у Пэйсюань скривилось.
– Ладно, хватит выпендриваться, – тихо сказала она.
– Иди к нам, сама увидишь! – Ты кричала, весело болтая ногами.
– Пошли домой!
– Смотрите, ей страшно! – сказала ты.
– Наша знаменная – трусиха, ха-ха-ха… – подхватил я.
Мы захохотали. Наш громкий смех окатил Пэйсюань, точно грязная вода из таза. Она стояла как вкопанная, все сильнее съеживаясь, а ее сияющие царственные доспехи стремительно обрастали ржавчиной. Я был доволен, как если бы разбил о стенку прекрасный фарфоровый сосуд или плюнул в прозрачную речную воду.
Она отвернулась и зашагала прочь.
– Эй! – крикнула ты вслед. – Трижды хороший ученик должен отличаться примерным поведением! Жаловаться бабушке не годится!
Ли Пэйсюань остановилась, обернулась:
– Ли Цзяци, тебя ждет кошмарная жизнь.
– Это тебя ждет кошмарная жизнь, – злобно ответила ты.
– Зачем мы так с ней… – тихо сказал Большой Бинь.
Ты огрызнулась:
– Что, влюбился?
– Не мели ерунды! – ответил Большой Бинь.
Когда вечером ты вернулась домой, все было как обычно. Пэйсюань и в самом деле ничего не сказала дедушке с бабушкой.
Но все хорошее быстро кончается, после контрольной в школе устроили родительское собрание. В конце классная руководительница попросила некоторых родителей остаться.
Одноклассники ждали взрослых во дворе, а потом вместе с ними уходили домой. Почти все уже разошлись, остались только Большой Бинь, Цзыфэн, ты и я. Шаша тоже ушла – учителя давно махнули на нее рукой.
Наконец последние взрослые вышли на улицу, впереди быстро шагала пожилая женщина, было видно, что она хочет поскорее отделаться от этой компании. Она посмотрела в нашу сторону, оглядела каждого по очереди, и ее глаза задержались на мне. Оказалось, я ее знаю. Это была та самая дама с пучком серебристых волос, что встретилась мне в церкви после переезда в Наньюань. Тогда она угостила меня конфетами и впервые показала, что такое доброта незнакомого человека. Я запомнил это на всю жизнь. Но сейчас она была совсем другой, ее холодный взгляд вонзился в меня, словно гарпун. Она окликнула тебя и увела домой.
Тем вечером у вас состоялся долгий разговор. Бабушка объясняла, что не против твоей дружбы с отстающими учениками, помогать им – хорошее дело. Но этот Чэн Гун – с ним больше дружить не следует. Ты спросила почему, но бабушка не ответила. Ты не отставала, и в конце концов она сказала: он растет в такой семье… Боюсь, у него нечистое сердце, он может тебе навредить.
На другой день ты пересказала мне все это.
– Она права, – я отпихнул тебя, – держись от меня подальше.
Ты шагнула ко мне, вздохнула:
– Скоро каникулы, они запрут меня дома.
Мы замолчали.
В последний учебный день я проводил тебя домой, и мы условились, что будем писать друг другу письма. В кустарнике с восточной стороны твоего дома лежала старая цементная труба, и мы решили оставлять письма в ней. В те каникулы я написал тьму писем. Лето выдалось дождливым, несколько раз я вытаскивал из трубы размокшие листы, и чернильные иероглифы расплывались в сплошное нечитаемое пятно. А мысли, которые ты хотела мне поверить, превращались в затейливый ребус.
В конце июля мы встретились с твоей бабушкой в магазинчике “Канкан”. Я выходил оттуда с пачкой соли и двумя булками, а она несла три пустые баночки из-под простокваши. Увидев меня, опустила глаза. Я нарочно задел ее, проходя мимо, и она поспешно шагнула в сторону. Кажется, я мазнул ей по руке своей потной майкой, и мое сердце тронуло радостью.
Но той ночью я увидел очень страшный сон. Во сне меня схватили трое в белых халатах. Они закрыли меня в лаборатории и обсуждали, в какой раствор лучше поместить мое сердце после вскрытия.
– Почему? Почему вы так со мной поступаете? – кричал я халатам.
– Потому что у тебя нечистое сердце, – сказал один из них из-под маски.
Ли Цзяци
Я помню то лето, когда мы писали друг другу письма. Но почему-то мне казалось, что мы оставляли их не в бетонной трубе, а в дупле. К востоку от дедушкиного дома росла огромная смоковница. Дупло было почти у самого корня, со стороны стены, и чтобы его найти, приходилось хорошенько присмотреться. Письма, которые я доставала оттуда, отливали зеленым и пахли травой. Помню, что читать их я всегда забиралась на дерево. Потом несколько дней лил дождь, но письма лежали глубоко в дупле и совсем не промокли. Наверное, они могли бы храниться там еще много лет. После отъезда из Наньюаня мне несколько раз снилось, как я подхожу к смоковнице и заглядываю в дупло, чтобы достать непрочтенное письмо. Может быть, я бродила сегодня по Наньюаню, пытаясь разыскать ту самую смоковницу. Все дома снесли, разумеется, от деревьев тоже ничего не осталось. Я даже немного расстроилась – значит, письмо уже не найти. Но после твоего рассказа меня одолели сомнения: вдруг этого дупла вообще никогда не существовало.
Тем же летом, сочиняя новое письмо, я вдруг поняла, что крепко к тебе привязалась, мне даже захотелось навсегда остаться в Наньюане. Правда, стоило таким мыслям закрасться в голову, и я тут же гнала их прочь. Они не могли поколебать мою мечту о Пекине.
С первых дней осени я ждала наступления зимних каникул. Папа говорил, что зимой они возьмут меня в Пекин и мы всей семьей встретим там Новый год. Я пообещала вам, что привезу из магази