о за окном с каждой секундой угрожающе светлело. Я повернулась на другой бок, закрыла глаза и попробовала ускользнуть в тонкий сон. Сквозь дрему прорвался папин голос: “Странное дело, в последнее время я постоянно встречаю старых друзей, как будто заново переживаю прошлое”.
Мы вышли из вокзала и поймали такси. Я прижалась лицом к окну, вглядываясь в этот город, который столько раз являлся мне во снах. В сизом тумане он казался тихим и просторным. Все здания ростом были в два раза выше цзинаньских, улицы такие широкие, что не разглядеть другой стороны. Папа сидел рядом со мной и курил в открытое окно. Таксист попался болтливый, пробовал разговорить папу, но он только пару раз вставил что-то в ответ, а все остальное время хмурился, поминутно стряхивая пепел.
Машина остановилась у темно-красного дома. Папа повел меня к последнему подъезду. Шел он не торопясь, а у подъезда остановился и снова закурил.
– Как поднимемся, позвони бабушке с мамой. – Он покачал головой. – Ты такая капризная, думаешь только о собственном развлечении, а с остальными людьми совсем не считаешься.
– Извини… – ответила я. – Но ты обещал, что отвезешь меня в Пекин…
– Это когда было. Сейчас у меня не жизнь, а бардак… – Он горько усмехнулся, бросил окурок в ближайшую урну и шагнул в подъезд.
У двери на третьем этаже папа долго хлопал себя по карманам в поисках ключей, наконец отыскал их во внутреннем отделении чемодана.
Из-за задернутых штор в комнате было темно. На полу громоздились какие-то вещи, они вырастали друг за другом, точно гряда холмов. Я боялась на что-нибудь наступить, поэтому стояла и ждала, когда папа включит свет, но вместо этого он перешагнул через мешки и прошел к окну. Только тут я заметила, что на диване у окна кто-то есть. Женщина, она сидела, сложившись пополам, уронив голову на колени.
– Иди спать.
Папа подошел к дивану и поднял женщину на ноги. Она покачалась немного на месте, потом с силой оттолкнула его и упала обратно на диван. Папа снова взял ее за плечи и потянул вверх, как если бы вытаскивал саженец из земли. Женщина затряслась, вырвалась и замахала руками. Они сражались в темноте, яростно и бесшумно. Женщина со всей мочи хлестала папу руками, лягалась, а он терпел ее удары, не ослабляя хватки. Наконец из горла женщины вырвался длинный стон, она постепенно затихла. Папа крепко ее обнял, и они неподвижно застыли у дивана.
Мне следовало отвернуться или закрыть глаза. Но я не мигая смотрела на них, как на солнечное затмение. Я никогда не видела, чтобы папа кого-то обнимал, да еще так страстно. Это меня потрясло, и единственным звуком в комнате был стук моего сердца. Наверное, они тоже его услышали, но сочли недостаточным поводом, чтобы заметить мое присутствие.
– Зачем ты вернулся? – Женщина высвободилась из папиных объятий. – Ты ведь сказал мне, что не вернешься! – Голос хриплый, как бывает, когда очень долго молчишь.
Вместо ответа папа спросил:
– Она еще спит?
Я поняла, что в квартире нас четверо.
– Зачем ты вернулся? – повторила женщина. – Все кончено, ты сам сказал.
– Это сгоряча, ты и сама много чего наговорила. Перестань, я же вернулся.
– Поздно. – Женщина заплакала. – Правда, слишком поздно. Я приняла таблетку, сделала аборт…
– Ладно, не надо больше сцен!
– Ха, думаешь, я тебя пугаю? – Женщина бросилась к папе и стала трясти его за плечо: – Слушай меня внимательно, нашего ребенка больше нет! Он вывалился из меня и уплыл в канализацию…
Папа вгляделся в ее лицо:
– Сумасшедшая. Такая же, как твоя мать.
– Тебе он был не нужен, ты сам сказал, что все кончено! – кричала женщина. – Посиди, как я, неделю в четырех стенах, целыми днями карауля телефон, тогда узнаешь, что такое настоящее отчаяние!
– Хватит, вечные упреки, вечно я виноват, – сказал папа. – Ты не представляешь, сколько мужества мне потребовалось, чтобы вернуться, и что я вижу? Снова бесконечные сцены и слезы. Я этим сыт по горло.
Он оглянулся и посмотрел на меня. Как будто хотел сказать: теперь ты видишь, это и есть моя жизнь.
Взгляд женщины тоже остановился на мне.
– Кто это?
– Моя дочь, – ответил папа. – Поживет у нас два дня. Погоди немного, я ее устрою. – Голос звучал устало, почти умоляюще.
– Дочь… Да, у тебя ведь есть свой ребенок, тебе вообще все равно… – пробормотала женщина.
Папа завел меня во внутреннюю комнату. Там оказался склад, на полу громоздились пузатые плетеные баулы, некоторые были так набиты, что даже молнии не застегивались, и оттуда свисали одинокие рукава пуховиков. Из баула у стены выглядывала голова игрушечной панды. Папа перенес его за дверь, и, лишившись подпоры в виде стены, баул завалился на бок, панды, кувыркаясь, вывалились на пол. Все они одинаково задрали лапы, будто хотели со мной обняться. Папа вынес еще несколько баулов, достал из-за двери раскладушку с панцирной сеткой и кое-как расставил ее на освободившемся месте. В шкафу он нашел матрас с одеялом и бросил сверху.
– Я узнаю, можно ли купить билет на вечерний поезд. Поедешь сегодня, а я договорюсь с проводницей, чтобы за тобой присмотрела. В Цзинане вернешься домой на том же автобусе.
Я молчала.
– В другой раз. Продам товар, верну долги, возьму квартиру побольше, тогда привезу тебя погостить. Обещаю, – сказал папа.
– У тебя долги?
– Это же бизнес, бывает, что сразу не успеваешь расплатиться, – нетерпеливо ответил папа. – Детям рано думать о таких вещах, понятно?
– Когда будет другой раз? На летних каникулах получится?
– Думаю, да. Вот придет весна, можно будет ехать в Москву, а то зимой там невыносимо.
– Значит, договорились?
– Да. Товар быстро уйдет. Да, быстро. – Он кивнул, словно пытаясь убедить в этом самого себя. – Ты давай, поспи немного. Я, наверное, не скоро вернусь, позаботься о себе сама.
Он вышел и затворил за собой дверь. Я села на раскладушку. Матрас был тоненький, и холод от панцирной сетки пробирал до костей. Спать не хотелось. Я навострила уши и слушала, что происходит в гостиной, смутно разобрала женский плач и глухой папин голос. Потом хлопнула дверь. Папа ушел, сердце у меня упало, я вскочила и поскорее заперла задвижку. Снаружи стало тихо, ни звука. Меня так и подмывало открыть дверь и посмотреть, что там, но я все-таки сдержалась. При одной мысли об этой чужой женщине мороз шел по коже. Она и есть Ван Лухань, я представляла ее совсем иначе. Немолодая и не такая красивая, как мама, к тому же совсем не ласковая, ее истериками только людей пугать. Непонятно, что папа в ней нашел. Наверное, уже пожалел, что связался с ней, и не рад сюда возвращаться.
Но потом я вспомнила, как он ее обнимал, и снова засомневалась. Это объятие было пропитано страстным чувством, словно некая сила связала их вместе, не давая возможности расстаться. Поэтому папа так страдает. Что же я могу для него сделать? При мысли о том, что вечером я уеду и папина жизнь, да и весь Пекин больше не будут меня касаться, сердце больно сжалось. Даже эта комнатка, заваленная вещами, показалась немного роднее. Я подошла к одному из баулов, села на корточки и посмотрела на высунувшуюся наружу панду. Когда в Пекине проходили Азиатские игры[66], эта панда стала знаменитостью. Как-то один мальчик принес ее в класс, и на переменке все хотели ее потрогать. Из странной гордости я сделала вид, что панда мне совсем не интересна, но в душе тоже мечтала заполучить такую игрушку. Узнай одноклассники, что передо мной сейчас не одна панда, а целых сто, они бы лопнули от зависти, это точно. Я по очереди вытащила панд из баула, усадила их в ряд и принялась рассматривать. Оказалось, мордочки едва заметно, но отличаются: у той глаза посажены ближе, у этой рот чуть меньше. Одна панда почему-то показалась мне немного грустной, я взяла ее на руки и сразу придумала, что назову ее Татой. До сих пор у меня не было мягкой игрушки, с которой можно спать в обнимку, но Тата повстречалась мне в беде, и я тут же решила, что заберу ее с собой в Цзинань и никогда с ней не расстанусь.
Обнимая панду, я подошла к окну. Это и есть Пекин, сказала я себе, стараясь заметить каждую мелочь, отличавшую его от Цзинаня. Но увидела лишь ничем не примечательный северный город. Затянутое облаками небо порезано антеннами на мелкие кусочки. Степенные старые дома из кирпича, голуби, торжественно замершие на крышах. Разница была только в том, что широченные улицы казались заброшенными, потому что их никто не переходил. В окрестностях я не увидела ни рынка, ни почтового отделения, ни ресторанчика – должно быть, местные жители вообще не едят мирскую пищу. При мысли о ресторанчике желудок скрутило. Очень хотелось есть, от голода кружилась голова. А в комнате даже термоса с водой не было, я и попить не могла.
В углу за огромным баулом пряталась стопка книг. Заметила я их случайно – мягкая белая обложка верхней книги слегка блеснула на свету. Ее покрывал слой пыли, я отряхнула книгу о стену и прочитала название: “Полное собрание современной китайской прозы: том второй”. Под вторым томом лежал пятый, а под пятым – седьмой. Оказалось, это целый комплект из тринадцати томов. Я открыла книгу и в списке членов редколлегии на титульном листе увидела иероглифы “Ли Муюань”. Папа был главным редактором этой серии, и я тут же заинтересовалась. Наверное, он привез книги из Цзинаня? Но раньше я никогда их не видела, посмотрела на дату издания – они вышли в прошлом году. Скорее всего, папа проделал огромную работу с этим собранием, но уволился из университета, не дождавшись выпуска. Я разложила книги по порядку и взяла в руки первый том. Прочла оглавление и открыла книгу на самом красивом названии – “Любовь, разрушающая города”[67]. Заглавие сулило волнующую любовную историю, но на первых же страницах выяснялось, что главная героиня разведена, и меня это очень разочаровало. Повесть была о том, как разведенная женщина снова влюбляется, – это напомнило мне о маме; ко всему прочему, герои постоянно интриговали и строили друг другу козни, ничего хорошего. Я кое-как дочитала до конца, история мне совсем не понравилась, я взглянула на имя писательницы и поклялась себе, что больше ничего у нее не прочту.