едал Цзян Лайлай зажженную сигарету. Но ты не стал на них заглядываться, раскрыл зонтик и поспешил прочь, чтобы парень тебя не побил. Цзян Лайлай с сигаретой похожа на падшую женщину, процедил ты тогда. Но мне твои слова показались высшей похвалой. Курящая Ван Лухань соединилась в моем воображении с Цзян Лайлай, и я решила, что в детстве она была именно такой.
Ван Лухань обернулась, взглянула на меня и долго не отводила глаз, пепел на ее сигарете покосился и упал на пол.
– Ты совсем не похожа на своего папу, – заключила Ван Лухань.
Кажется, она была этому рада. Судя по интонации, Ван Лухань хотела, чтобы мой папа принадлежал только ей.
Я немного обиделась и быстро возразила:
– Просто вы не видели фотографий, где папа снят в моем возрасте. Там он очень похож на меня.
– Да? – улыбнулась Ван Лухань.
– Да, по фотографиям вы бы сразу поняли.
– Не думаю. – Ван Лухань пристально посмотрела на меня, и ее улыбка погасла. – В твоем возрасте мы с ним были уже знакомы.
Сердце у меня тронуло холодом, я даже рот открыла от удивления. Они знакомы с раннего детства. Перед глазами снова выросла Цзян Лайлай со своим парнем, я представила, как они стоят у входа в бильярдную и по очереди раскуривают одну сигарету. С козырька льется вода, воздух пропитан влажным ароматом вожделения. Папа был таким же, как этот парень? Их образы никак не хотели соединяться у меня в голове. Но очень возможно, что папа и Ван Лухань тоже полюбили друг друга еще детьми. От мысли, что эта женщина так рано поселилась в папином сердце, меня снова охватила ревность.
Зеркальце с грохотом выпало из старухиных рук на подоконник. Тыча в меня пальцем, она спросила:
– Это кто?
– Мама, не волнуйся, это дочка наших родственников, – ответила Ван Лухань.
– Почему же она такая растрепанная? – Матушка Цинь в ужасе уставилась на меня и велела Ван Лухань: – Причеши ее, скорее.
– Мама, хватит, не шуми, – холодно сказала Ван Лухань, затушив окурок.
Старуха резко вскочила и бросилась ко мне.
– Такая растрепа, это не годится, не годится. – Она подтащила меня за локоть к окну и взмолилась: – Ну же, скорее причеши ее…
Старуху била дрожь, казалось, ее вытаращенные глаза вот-вот выпадут из глазниц. Я отчаянно вырывалась, но ее руки крепко вцепились мне в плечи.
– Перестань буянить, – строго сказала Ван Лухань. – Ты пока всех с ума не сведешь, не успокоишься?
Матушка Цинь как будто и не слышала, знай себе бормотала: не годится, не годится. Потом она взяла со стола гребень, подтянула меня за плечо, сорвала резинку, быстро расплела мою растрепанную косу и принялась меня расчесывать. Я мотала головой, пытаясь ей помешать.
– Будь послушной девочкой, – приговаривала старуха. – С такими растрепанными волосами они примут тебя за сумасшедшую и арестуют…
Я обернулась и вытаращилась на нее. Старухин взгляд был полон искренней тревоги, она совершенно точно не пыталась меня запугать. И от этого стало еще страшнее. Я вонзила ногти в ее руку, но матушка Цинь даже не дернулась, словно вообще не чувствовала боли.
– Какие славные волосики, вот причешемся, и будет хорошо… – бормотала она, водя гребнем по моей голове.
Гребень больно драл волосы, а Ван Лухань сидела как ни в чем не бывало. Я знала, что она смотрит на нас, и мне вдруг очень захотелось ее разозлить, я скрючила пальцы и принялась со всей силы царапать старухину руку. На тыльной стороне ее ладони появились четыре красные отметины, кое-где кожа завернулась и выступили крошечные бусинки крови. Но старухина рука не дрогнула, она лежала, присосавшись к моему плечу, напоминая дохлую птицу.
Ван Лухань со скучающим видом наблюдала за нами с дивана. Наверное, ее утомило безумие матери, и она не мешала мне бороться со старухой. Болезнь матушки Цинь долгие годы подтачивала их связь, стирая в порошок самые нежные и чувствительные ее составляющие. Любовь Ван Лухань к матери постоянно окислялась на дурном воздухе, становясь холодной и жесткой. Конечно, я поняла это позднее, но тогда ко мне тоже пришло какое-то смутное осознание, я не могла выразить его словами, но вдруг почувствовала острую печаль и расплакалась.
– Не бойся, вот причешемся, и все будет хорошо…
Старуха провела прямую линию от моего затылка ко лбу, разделила волосы на пробор и принялась плести косы. Руки ее двигались сноровисто и точно – похоже, она часто заплетала волосы Ван Лухань, когда та была маленькой. Завязав косы, она достала из кармана штанов картонку с приколотыми к ней черными невидимками. По одной она снимала их с картонки, раскрывала зубами и закрепляла у меня на лбу и висках. Когда невидимки закончились, старуха полезла в другой карман и вытащила оттуда новую картонку. Бог знает, сколько невидимок матушка Цинь носила с собой, чтобы ее не приняли за сумасшедшую. Наконец моя прическа стала такой же гладкой, как у нее, ни один волосок не выбивался наружу.
Пока она меня причесывала, наступил вечер. Солнце скатилось, лучи отступили к окну. Я села на стул, невидимки жестко стягивали кожу, голова под ними казалась большой и тяжелой. Старуха тоже устала и села рядом с Ван Лухань. На минуту комната погрузилась в тишину.
– Сяо Хань, кушать хочется, – наконец проговорила старуха, обиженно глядя на дочь.
Ван Лухань встала и ушла в спальню. Вышла она оттуда в ало-изумрудном клетчатом пальто, под ним было черное шерстяное платье. А самое удивительное – Ван Лухань накрасила губы. Накрасила губы, просто чтобы спуститься вниз за едой. Слой красной помады будто придал ей сил, и теперь Ван Лухань уже не выглядела такой оледеневшей.
Первое мое знакомство с косметикой случилось именно тогда. Макияж похож на ритуал, пробуждающий в человеке радость жизни. Так и прическа служила матушке Цинь ритуалом, который убеждал ее в том, что она не сумасшедшая.
Ван Лухань переобулась в кожаные сапоги на каблучке, взяла термос и вышла из квартиры.
Я до сих пор уверена, что тем зимним вечером Ван Лухань накрасила перед зеркалом губы, надела пальто и спустилась за едой, все еще не теряя надежды, что жизнь изменится к лучшему. Вернулась она примерно через пятнадцать минут. От нее веяло уличным холодом, нос покраснел. Должна признать, Ван Лухань выглядела очень красивой. Не та невинная и наивная красота, которой отличалась моя мама – красота Ван Лухань была усталой, изможденной.
Она поставила термос на стол и вынесла из кухни три чашки.
– Иди есть, – сказала она мне. – Папу все равно не дождешься, быстрее от голода околеешь.
Я еще мешкала, но голод взял свое, и ноги сами понесли меня к столу.
Квадратный стол одной стороной упирался в стену, и мы расселись по трем свободным сторонам. В большой чашке дымился суп хуньтунь[69], сверху плавали изумрудные листики кинзы. Я целые сутки провела без еды, и от этого горячего запаха у меня даже сердце сжалось. Ела я быстрее всех, разделавшись с пельмешками, выпила и бульон. Матушка Цинь аккуратно объедала тесто, каждый пельмешек делила на несколько укусов и ела очень изящно, совсем не как сумасшедшая. Ван Лухань себе пельменей не положила, сказала, что будет один горячий бульон. Но горячий бульон успел превратиться в холодный, а она так к нему и не притронулась, все сидела, обхватив руками чашку, как будто пыталась согреться. Старуха, наевшись, стала благодушнее, даже попробовала меня приласкать:
– Ты очень красивая. Кого-то мне напоминаешь. – Она нахмурилась, подумала немного и добавила со смущенной улыбкой: – Не могу вспомнить.
Потом протянула руку и дотронулась до моей щеки, как будто я была сделана из какого-то особенного материала. Я даже уворачиваться не стала, послушно дала себя потрогать.
– Мама, тебе надо прилечь, – помрачнев, сказала Ван Лухань. – Слушайся меня. Помнишь, что ты обещала?
Матушка Цинь вздрогнула и подалась назад:
– Иду, иду! Прошу, только не надо лекарства!
– Поторопись, – ответила Ван Лухань.
Старуха медленно встала и пошла в свою комнату.
В гостиной было уже совершенно темно. Ван Лухань зажгла сигарету. Ее лицо провалилось в тень, и выражения было не разобрать. Из темноты проступали только тонкие яркие губы, напоминая испорченный цветок из тафты. Она смотрела на меня, а огонек у ее лица мерцал, похожий в темноте на третий глаз.
– Ты очень счастливая. – Ее голос будто покрылся ржавчиной от долгих дождей. – Как тебя зовут?
– Ли Цзяци.
– Ты очень счастливая, Ли Цзяци, – глядя на меня, сказала Ван Лухань. – Тебе позволили родиться. А моему ребенку нет. – Она загадочно улыбнулась. – Знаешь почему? Потому что он – дитя греха.
Я вспомнила тот сгусток крови в унитазе, и спину обдало холодом.
– Дитя греха, твой папа так и сказал. – Она безжалостно вдавила окурок в пепельницу. Красное сердечко на фильтре[70] пропиталось влажной помадой, и я не сразу смогла отвести глаза от пепельницы, столько в ней было изысканной красоты распада.
– Это он не хотел нашего ребенка, только он. Сам отправил меня на аборт, но теперь меня же и винит, называет сумасшедшей. – Ван Лухань покачала головой. – Да, я сумасшедшая, и это он меня довел. Ты очень счастливая, правда. Ты с ним не живешь. У него сплошной мрак внутри, в точности как у твоего дедушки.
– Почему же вы от него не уйдете? – спросила я.
Она обернулась ко мне. Последовало долгое молчание. Я ждала, что она раскричится, но Ван Лухань только кивнула:
– Ты права. Да, я давно должна была уйти, давно. – Она сжала губы и уставила глаза в одну точку, как будто приняла какое-то решение.
Я постояла там еще немного, потом развернулась и убежала в свою комнатку.
В кромешной темноте нашарила раскладушку и легла. Вспомнила про косы – если растреплются, старуха снова станет меня причесывать. Пришлось перевернуться лицом вниз. Я снова почувствовала жар, щеки горели, сердце бешено колотилось, но от мысли, что Ван Лухань решила наконец оставить папу, стало немного легче. Теперь папа обретет свободу, правда, ко мне он вряд ли вернется. Куда он пойдет? Как будет жить один? Голова у меня тяжелела, мысли путались, и, несмотря на неудобную позу, я скоро уснула.