Ван Лухань медленно осела на пол, привалилась головой к буфету. Рядом со вчерашней вмятиной от пепельницы. Она осторожно обвела вмятину пальцем.
Перед рассветом я не выдержала и легла на диване лицом к Ван Лухань. Веки отяжелели, я изо всех сил гнала сон, снова и снова открывала глаза, чтобы посмотреть на нее. Мне просто нужно было знать, что она еще здесь, и чтобы она видела, что я тоже не сплю. Скорее всего, ей было все равно. Но я тешила себя надеждой, что пока мы вместе, некая мощная сила может вернуть нам папу.
Но он все не возвращался, и в конце концов я уснула.
Из сна меня вырвала песня матушки Цинь.
“Небо усыпано звездами…” Ее голос звучал так же мягко и проникновенно. В мире матушки Цинь ничего не изменилось.
Она вышла из своей комнаты, увидела меня, замерла, но вспомнила, кто я, и улыбнулась. Матушка Цинь усадила меня на стул у окна и принялась причесывать. На этот раз я не вырывалась. Наверное, из Пекина я смогу привезти только эти косы. Волосы она укладывала еще усердней, чем накануне. Невидимки прикалывала аккуратно, стараясь не царапнуть кожу, мне было совсем не больно.
Ван Лухань выключила горевший всю ночь свет и скрылась в спальне. Вышла она оттуда уже в черном. Черный свитер с высоким горлом, черное пальто.
– Черный тебе к лицу. – Матушка Цинь подошла к дочери, отряхнула воротник пальто.
Ван Лухань обулась и ушла. Скоро она вернулась с пакетом маленьких пирожков баоцзы, поставила его на стол и позвала нас с матушкой Цинь завтракать. Я развязала пакет, оттуда вырвался горячий пар, пахнувший мясным фаршем. Но вместо вкуса пирожков я почувствовала только обволакивающий рот свиной жир, и меня едва не вырвало. Я съела лишь один пирожок. Ван Лухань тоже не ела, налила себе стакан горячей воды и держала его в руках. Вчерашняя печаль так и застыла на ее лице, навсегда изменив его черты. Точь-в-точь как у матушки Цинь – даже в веселые минуты печальное выражение не сходило с ее лица. Прежде Ван Лухань совсем не походила на мать, но теперь между ними появилось сходство. Небо хмурилось, серые лучи траурной вуалью ложились на лица двух вдов. Я представила, как они будут жить после моего отъезда. Матушка Цинь проснется заполночь и, напевая, примется расчесывать волосы. Утром Ван Лухань, собравшись с силами, спустится за завтраком. После полудня сядет на диван и станет курить одну сигарету за другой, пока пепельница не заполнится окурками с красными сердцами, а небо за окном не начнет темнеть. Потом придет долгая ночь. Для убитого горем человека пережить ночь все равно что пройти через нескончаемый подземный туннель. Брезжит рассвет, и ты наконец выбираешься из-под земли. Наступает новое утро, раздается песня. И так день за днем, без всякой надежды; эта мрачная квартира, пропитанная запахами краски и раскисших куриных перьев, больше похожа на склеп, по которому бродят живые люди. Я знала, что горе не отпустит меня и после возвращения в Цзинань, но одна мысль о том, что скоро я покину эту квартиру, приносила радостное облегчение. Конечно, это место будет часто мне вспоминаться. Я осмотрелась по сторонам, стараясь запомнить каждую мелочь. Где вбит гвоздь, как шелушится краска на дверной коробке. Все это связано с папой. Позже, вспоминая его, я буду представлять эту квартиру, она станет сосудом для моих воспоминаний.
– Никак не могу сообразить, – матушка Цинь отложила пирожок и уставилась на меня, – кого ты мне напоминаешь.
Пришел Се Тяньчэн. Матушка Цинь пригласила его к столу, но он сказал, что уже поел, и помахал пакетом – купил мне в дорогу пирожков с соевой пастой.
– Дети любят сладкое, – объяснил он.
– Да, – согласилась матушка Цинь. – Сяо Хань тоже любит сладкое.
Я встала и надела пальто. Матушка Цинь подошла ко мне и стала перекалывать невидимки на висках. Вдруг она замерла, будто вспомнила что-то очень важное.
– Как тебя зовут?
– Ли Цзяци.
– Цзяци, вечером приходи пораньше, будем есть пельмени. – Она обернулась к Ван Лухань: – Давай сделаем на ужин пельмени?
Ван Лухань не ответила. Проводив нас до двери, она сунула мне черный целлофановый пакет. Внутри была пачка прокладок.
Мы вышли из квартиры, но я вдруг кинулась обратно, заскочила в маленькую комнатку, взяла верхнюю книгу из стопки и запихала в карман пальто. Перед уходом я бросила быстрый взгляд на раскладушку: панда Тата лежала лицом вниз у стены.
В поезде, заметив мое отчуждение, Се Тяньчэн пытался накормить меня пирожками, заварил мне чашку черной кунжутной пасты. Я не понимала, зачем так стараться, ведь он всего лишь исполняет поручение, мы выйдем из поезда и больше никогда не увидимся. Еще он постоянно рассказывал, где сейчас проезжает поезд и какими продуктами славится эта местность. Обещал выйти на перрон и купить все, что мне захочется. Я только качала головой, но на одной из коротких стоянок он все-таки сбегал на платформу и вернулся с коробкой тяньцзиньских плетенок и двумя клубнями печеного батата, от которых шел горячий пар.
Я сдалась и взяла у него один клубень, хотела просто погреть руки, а потом все-таки не выдержала и пару раз от него откусила. Но за всю поездку я не сказала Се Тяньчэну ни слова. Он привел меня к дедушкиному дому, проводил взглядом до подъезда.
– До встречи, Цзяци, – сказал он мне в спину, но я не обернулась.
Я думала, мы никогда больше не встретимся.
Чэн Гун
За зиму 1993 года действительно произошло много событий. Ты ушла, не попрощавшись, а потом еще один человек тоже задумал сбежать.
Тем вечером тетя впервые в жизни приготовила целых четыре блюда, все мои любимые, да еще купила ящик пива, и они с бабушкой пили его за ужином. Я тоже хотел налить себе стаканчик, но получил палочками по рукам. Тетя то и дело подливала бабушке пива, уговаривала выпить еще немножко. Бабушка пить была мастерица, мало кто мог ее переплюнуть, но от спиртного ее начинало клонить в сон, к тому же батареи жарили вовсю, и после пары бутылок она уже клевала носом.
Бабушка заснула, тетя убрала со стола и сказала: давай тоже ляжем пораньше. Я забрался на верхний ярус, едва успел улечься, как сквозь щель между стеной и матрасом пробрался тетин голос: Чэн Гун, мне надо кое-что тебе рассказать.
Сяо Тан уезжает и просит меня поехать вместе с ним, сказала тетя. Я спросил, кто такой Сяо Тан. Я же тебе рассказывала, врач-стажер. А-а. Я не сразу вспомнил эту историю. Тем летом однажды случился сильный ливень, было уже поздно, тетя дежурила в аптеке и увидела, что какой-то молодой мужчина спрятался от дождя под их козырьком. У тети был зонт, но она не хотела его одалживать. Раньше она уже несколько раз проявляла к людям доброту, в итоге приходилось покупать новый зонт. Но не успела она опомниться, как мужчина зашел в аптеку и заговорил с ней. Тетя покраснела, как будто он уже догадался, что в ее сумке лежит зонт. Мужчина попытался завязать беседу: дежурите? ночная смена? Сказал, что ему надо сдать лабораторный отчет, – видимо, тоже придется до утра над ним просидеть. Тетя молча слушала, потом вдруг схватила сумку и протянула ему зонтик, после чего с досадой глядела, как мужчина выходит под дождь с ее зонтом. Наверное, он и заглянул сюда только затем, чтобы его выманить. Но наутро, перед самым концом ее смены, мужчина пришел и вернул зонт, мало того, он заклеил пластырем проколотый спицей уголок. А еще пригласил тетю позавтракать вместе в столовой. Дома она рассказывала: этому Сяо Тану несладко пришлось. Семья живет в деревне, в детстве из-за гентамицина он оглох на одно ухо и на уроках понимал едва ли треть, но все равно твердо решил стать врачом, три года провел на подготовительных курсах и наконец поступил в университет. Чтобы не отстать от остальных, каждый день засиживался в библиотеке до полуночи, скоро у него долгожданный выпуск, но работу найти будет непросто, наша больница его в штате не оставит. Потом тетя еще раз упоминала в разговоре Сяо Тана, говорила, что он замечательный человек, подарил ей белый перец, который прислала родня из Хунани. С тех пор тетя во все блюда стала добавлять щепотку белого перца, но больше о Сяо Тане не заговаривала. А я и внимания на эту историю не обратил, просто подумал, что тете Сяо Тан немного нравится. Но ей кто только не нравился, от врачей до вахтеров на проходной, – стоило человеку проявить к ней малейшую доброту, и тетя долго не могла этого забыть, хватало даже улыбки или простого “спасибо”.
Поэтому мне было трудно поверить в ее слова, я решил, что она опять безответно влюбилась, приняла чужую вежливость всерьез. Я спросил: и что ты будешь делать на юге? Тетя ответила: Сяо Тан откроет свою клинику, я буду администратором. Я сказал: отлично, и когда вы едете? Она ответила: на следующей неделе, билеты уже купили. Тут я замолчал. Она добавила: я ничего тебе не говорила, боялась, что бабушка узнает и переломает мне ноги. Я сказал: а теперь, значит, не боишься, что я тебя выдам? Она ответила: я хотела написать письмо и оставить его тебе в день отъезда, но написать не получилось… Я хмыкнул: а если бы получилось, ты так бы ничего и не сказала? Тетя промолчала, и скоро я услышал, что она плачет. Чэн Гун, я правда не знаю, как мне быть. А как тут быть, ответил я. Ты ведь уже все решила. Она еще немного поплакала и сказала: я очень хочу взять тебя с собой, но бабушка уже в возрасте, с ней должен кто-то остаться. Я сказал: ага, и это должен быть я. Тетя ответила: мы будем каждый месяц присылать вам деньги. По дому работы много, ты уж потерпи. А потом мы тебя заберем. Мне очень не нравилось это “мы”, теперь даже у тети появилось свое “мы”. Я тер пальцем след от шариковой ручки на стене, размышляя, что она имеет в виду под “потом”. Наверное, когда умрет бабушка? Помолчав, тетя опять заплакала и сказала, что не знает, как ей поступить. Я сказал: давай спать, глаза слипаются. Тетя еще долго плакала, я уже почти задремал, когда она сказала: не вини меня, Сяо Гун. Сквозь сон мне показалось, что вернулась мама. Потому что никто больше не называл меня “Сяо Гун”, только она.