Я сказала: ты не хотел говорить, что только один из вас был хорошим человеком, боялся поставить меня перед жестоким выбором? Он покачал головой: нет, просто мы оба не были хорошими людьми, вот и вся жестокость. И на свете вообще нет так называемых хороших людей. Он взял мои сигареты и закурил.
Бар закрывался, посетители постепенно расходились, уличные фонари погасли. Глядя на белую свечу, догоравшую в стакане, он тихо проговорил: я написал анонимный донос, перечислил в нем кое-какие разговоры, которые твой папа вел с молодежью. Мне рассказал о них один из студентов, я велел ему молчать – иначе навредишь учителю Ли. Сам тоже молчал, так все и замялось. Однажды вечером, через месяц после того разговора, я остался на кафедре один, подготовил лекции на следующую неделю, решил немного передохнуть и заварил себе чаю. Было пасмурно, собирался дождь, небо заволокло тучами. В кабинете стояла гнетущая духота. Я открыл ящик стола, взял пачку бумаги, снял с авторучки колпачок и в один присест написал это письмо. Даже перечитывать не стал, вложил его в конверт, спустился и бросил конверт в почтовый ящик нашего декана. Встретил кого-то из коллег, мы поздоровались. Вернулся в кабинет, порвал верхние листы, на которых отпечатались иероглифы из письма, сунул клочки в карман, потом сел и допил чай, он еще не успел остыть. Стало накрапывать, капли звонко бились о карниз. На лбу у меня выступила испарина, но я был совершенно спокоен, словно проделал какую-то заурядную физическую работу. Это спокойствие сопровождало меня и дальше, и увольнение твоего отца его ничуть не поколебало. Перед уходом он зашел на кафедру собрать вещи. Мы столкнулись в дверях. Он мне кивнул. Я тоже кивнул ему и сказал: антология современной прозы выйдет в следующем году, прислать вам экземпляр? Пришлите, ответил он, потом закрыл за собой дверь и ушел. До этого мы много лет не разговаривали, а на совещаниях, где вынуждены были присутствовать, чтобы подготовить эту антологию, делали вид, что не замечаем друг друга. Через год антология была издана, я отдал сигнальные экземпляры сослуживцу, который поддерживал с ним связь. А потом мне сказали, что твой отец попал в аварию, поговаривали даже о самоубийстве. Тем вечером я допоздна сидел на террасе, много курил. В конце концов убедил себя, что судьбу человека определяет его характер, окружающие мало на что могут повлиять. И считал этот вывод довольно прочным, пока не появилась ты. С первой же встречи мне показалось, что я виновен в твоей тоске. Разумеется, ты вызывала у меня сложные чувства – и симпатию, и жалость, и раскаяние. Под твоим взрослым взглядом я невольно втягивал голову в плечи, ты словно видела меня насквозь. Ощущение не из приятных, но я был не в силах тебе противостоять. Утешал себя мыслями, что нужен тебе, что могу научить тебя чему-то хорошему, могу вырвать из отчаяния и распада. Но иногда терялся – порой мне казалось, что не я тебя спасаю, а ты меня. Об этом было невозможно думать без стыда. В ту последнюю ночь у меня разрывалось сердце от твоей чистоты и искренности. Я отказал отчасти из-за семьи, отчасти потому, что ты была еще ребенком, но главное – твое чувство с самого начала выросло на обмане, ты полюбила не того… Прости, что не признался во всем сразу, наверное, это могло облегчить твою боль, но могло обернуться и крахом целого мира. Он замолчал, качнул головой и тихо добавил: пожалуй, это всего лишь отговорки, я просто не мог поговорить с тобой начистоту, был еще не готов. Цзяци, ты простишь меня? Я вытерла слезы, сказала: а теперь стал готов? Он ответил: в мемуарах я описал все, что случилось между мной и твоим папой, написал и про донос. Это не слюнявая исповедь, я пытаюсь отстраниться и как можно более объективно взглянуть на себя и свои ошибки. У каждого из нас в душе найдутся неприглядные грязные уголки, они сосуществуют с прекрасными и достойными чертами, одно неотделимо от другого. Возможно, единственный способ очиститься от этой грязи – посмотреть на нее со стороны. Я говорил, что пишу мемуары для себя, но та малая ценность, которую они несут читателю, состоит в опыте принятия своих грехов. За все это я должен благодарить тебя, Цзяци. Без тебя эта книга никогда бы не появилась. После твоего ухода настали тоскливые времена, тогда-то мне и пришла в голову мысль о мемуарах. Но что самое смешное, осмысливая прошлые ошибки, я успел наделать новых – я о той истории со студенткой. Конечно же, это было ошибкой, разумеется… Он опустил голову, забарабанил пальцами по столу: наверное, в том и хитрость человеческой натуры, что признание собственных грехов – отнюдь не панацея; пока ты еще жив и пока дышишь, жизнь будет подбрасывать новые испытания, и однажды ты все равно дашь слабину…
Налетевший ветер зашелестел бамбуком, пламя свечи запрыгало. Я сказала: иногда мне снится папа, но у него твое лицо. Он говорит с твоими интонациями и даже молчит похоже. Может, всему виной долгая разлука и я уже не помню, каким он был. Или память постепенно слила вас в одно целое. Наверное, теперь я смогу снова вас разделить. Он горько усмехнулся: надеюсь, после этого у тебя останутся ко мне хоть какие-то чувства. Цзяци, позвал он меня, будто сквозь сон. Можно тебя обнять? Я шла к нему и понимала, что меня качает. Новость подействовала не сразу, то ли вино дало такую отсрочку, то ли что-то еще. Он обнял меня, и я спрятала лицо у него на груди. Сердце Инь Чжэна глухо билось в мои барабанные перепонки. А потом все звуки постепенно смолкли. Осталась только тишина, теплый и влажный воздух. Накатила усталость, я как будто прошла огромный путь и могла наконец остановиться. На секунду мне даже показалось, что я заснула. Я видела, как в черном небе распускаются и гаснут фейерверки. Потом открыла глаза и подняла к нему лицо. Уверена, он плакал. Я поцеловала его в губы. Он ответил. Когда я отстранилась, его руки соскользнули, повисли вдоль тела. Теперь я знала: отсрочку дало не вино, а само время. Спустя пару минут мы снова посмотрели друг на друга. Начинало светать, где-то наверху послышался птичий щебет.
Нагревавшийся воздух пах летней сухостью. Свеча в стакане еще горела, и ее огонек напоминал затихающий голос, который продолжает свой грустный рассказ. Я слышала себя словно сквозь толщу времени, как будто другая я ведет разговор с другим Инь Чжэном. Все эти годы я хотела выяснить, каким человеком был мой папа, и чем больше я узнавала, тем сильнее расплывался его образ, каждый новый шаг к нему был прощанием.
Мы вышли из бара. Улица была тиха, проезжая часть как будто расширилась, и влажный асфальт отливал на солнце стальным блеском. На прощанье он сказал:
– Наверное, в моей жизни больше не будет таких важных ночей. Прощай, Цзяци.
Когда я вернулась домой, Тан Хуэй крепко спал. Я долго сидела на краю кровати и ждала, пока он проснется, но потом сдалась и легла. Проснувшись, услышала раскаты грома – за окном шел дождь. Стоя ко мне спиной, Тан Хуэй доставал вещи из шкафа. Я взяла с тумбочки будильник, был уже час дня. Возле будильника лежала моя сумка, а рядом с сумкой – сборник стихов Инь Чжэна.
Я подошла к Тан Хуэю:
– Прости меня. Но ничего не было.
– Я не рылся в твоих вещах, – сказал Тан Хуэй. – Сумка упала, все рассыпалось по полу. Да какая разница. Я должен держать слово. – Он открыл комод, достал оттуда свитер. Из ящика выпал нафталиновый шарик, резкий запах выветрился, разлетелся по ушедшим будням, но мы так его и не выбрасывали. Тан Хуэй подобрал шарик и швырнул в мусорную корзину.
– Ты ведь говорил, что никогда меня не оставишь. А теперь отказываешься от своих слов, – тихо сказала я.
– Да. Отказываюсь. Пока не поздно. Ведь еще не поздно? Даже не знаю.
– Я так и знала, что ты от них откажешься.
– Да, ты знала. Я верю тебе, вчера ночью ничего не было. Но и этого слишком много. Даже хорошо, что ты видишь во всем только темную сторону, теперь наш разрыв не стал для тебя неожиданностью.
Он застегнул чемодан и поставил его у стены.
– Что, историй о папе больше не осталось и ты решила обойти старых знакомых по второму кругу?
– Нет. С сегодняшнего дня с этим покончено.
– Только рядом с ними ты по-настоящему оживаешь, да? А в остальное время чувствуешь себя мертвой и бесполезной?
– Не надо, прошу тебя. Все уже в прошлом, Тан Хуэй.
– Ли Цзяци, хочешь узнать, что я думаю о твоей жизни? Ты мечтаешь вклиниться в чужое прошлое, чтобы найти там убежище от страха и беспомощности, которые охватывают тебя при столкновении с реальной жизнью. Ты не видишь ценности собственного существования и убегаешь от реальности во времена, когда жил твой папа, паразитируешь на гнойниках и язвах того поколения, точно стервятник, клюющий падаль. Ты обходишь так называемых очевидцев, блуждаешь по руинам прошлого, как призрак, пытаясь собрать осколки событий, которые когда-то имели отношение к твоему отцу, составить из этих осколков историю любви между ним и Ван Лухань. Боже, как это трогательно! Вот только ты все это выдумала, нафантазировала, чтобы заполнить чем-то собственную нужду в любви. Ты через слово поминаешь любовь, как будто она всему причиной. Ли Цзяци, ты хоть знаешь, что такое любовь?
Я стояла не шевелясь, ощущая, как холод сочится в тело через подошвы.
– Ничего ты не знаешь. – Он покачал головой, взял зонтик и выкатил чемодан в подъезд. Окно с треском захлопнулось, в комнате снова воцарилась тишина.
– И что такое любовь? Объясни мне! Что такое любовь? – Я выскочила в подъезд и яростно кричала в закрытые двери лифта: – Что такое любовь, объясни!
Потом вернулась в квартиру, захлопнула дверь. Увидев меня, пес попятился к своей подстилке. Я стояла посреди комнаты, в окно рвался стук дождя. Обросший шипами воздух царапал легкие.
И что такое любовь? Что такое любовь? Что такое любовь? Эхо заполнило комнату, как расплодившиеся микробы. Я и минуты не могла там оставаться, стала судорожно собирать вещи, мне хотелось немедленно сбежать. Но что взять с собой? Стаканы и чашки, которые мы вместе выбирали, цветы, которые вместе выращивали, или подушку, которую он подарил мне на день рождения? Полароидные снимки выпали из блокнота и рассыпались по полу, тыча в глаза мгновениями, которые я предпочитала не замечать. Тан Хуэй был единственным человеком, который пытался научить меня любви, но он бросил эту затею и разжал державшую меня руку. Я почувствовала, как становлюсь невесомой. И лечу вниз, ниже и ниже, в самую бездну. Я упала на колени, прижала руки к груди. Наверное, никогда еще я не была так близка к пониманию того, что такое любовь.