тов был забыть обо всем, в итоге свернул не туда. Ты можешь не верить, но весь последний год мне очень хотелось вернуться обратно. Я взглянул на него: но какой прок об этом говорить? Что ты думаешь со мной делать? Помолчав, он сказал: уезжай. Я на несколько дней придержу у себя материалы расследования. За это время тебе нужно найти надежное место и уехать. Я сказал: спасибо. Запрокинув голову, он смотрел на небо: но мы больше не друзья, считай, что я тебя не знаю. Катая в пальцах так и не зажженную сигарету, я кивнул: может быть, потом, то есть когда-нибудь, не скоро, я вернусь сюда и позову тебя выпить, мы сможем заново познакомиться. Помнишь, ты сам говорил, что никто не запрещает людям знакомиться во второй раз. Когда я замолчал, небо вдруг резко потемнело. Мы посидели немного в тишине и вышли из беседки.
Вообще-то я хотел сказать тете, что уезжаю. Но вечером она первым делом объявила, что ездила в северный пригород на поиски Ван Лухань и действительно видела там очень похожую женщину. Женщина была в маске, но глаза точь-в-точь как у Ван Лухань. К сожалению, она ехала на велосипеде – промчалась мимо, только ее и видели. Но тетя решила завтра же снова отправиться на поиски в этот район. Замечательно, ответил я, поезжай. Тетино лицо светилось ликованием, в ее жизни снова появилась цель, и меня это очень утешало. Как знать, вдруг та женщина действительно Ван Лухань. Вдруг при встрече они смогут забыть старую вражду и мирно поговорить о прошлом. Всей душой надеюсь, что однажды так и случится, иначе тетя никогда не поверит, что эта история окончена.
А что до Шаши – я долго думал, но в конце концов решил сказать ей об отъезде, иначе она стала бы повсюду меня разыскивать. Я сказал: мне нужно будет на какое-то время уехать. Не пропускай курсы и постарайся сдать экзамены в следующем году. Она спросила: это надолго? Сможешь приехать к следующей весне? Весной у меня экзамены. Я сказал: наверное. Она кивнула и спросила, когда я уезжаю, сказала, что приготовит мне в дорогу печенье. Сегодня днем после твоего ухода я собрал чемодан и вышел в аптеку за лекарствами для тети. На обратной дороге решил заглянуть к Шаше. Она пекла печенье, все банки были уже заполнены. Говорит: мне показалось, ты совсем скоро уедешь, вот я и решила напечь побольше, будет запас. Я открыл пиво, сел. Она спросила: ты в последнее время не появлялся на работе, что-то случилось? Нет. Ты ведь сегодня уезжаешь? Я промолчал. Она снова заговорила: я подумала, курсы можно и отложить, экзамены проходят каждый год. Давай я поеду с тобой? В дороге вдвоем веселее. Я покачал головой, но Шаша не отставала: со мной не будет никаких проблем, обещаю. Одно твое слово, и я сразу уеду. Договорились? Она сняла фартук, отряхнула муку и объявила: пойду собирать вещи. Я не стал спорить, не хотелось ее расстраивать. Конечно, она все равно расстроится, но мне нравилось видеть ее счастливой. За все эти годы я принес ей так мало счастья, пусть хоть немного порадуется. Я открыл пузырек с тетиным снотворным и бросил несколько зернышек ей в стакан. С огромной дорожной сумкой на плече Шаша выбежала из спальни: ну что, едем? Я ответил: не спеши, давай посидим немного. Она сказала: тогда я помою противни, а то тараканы заведутся. Я сказал: сядь сюда, посиди со мной немного. Она охнула и опустилась на стул. Говорю: давай с тобой чокнемся, я пивом, а ты водой. У тебя астма, никогда больше не пей спиртного. Запрокинув голову, она выпила и сказала: забыла тебя спросить, мы едем на юг или на север? Я ответил: на юг. Она захлопала в ладоши: так я и знала, смотри, я и теплую одежду не стала укладывать. Взглянула на меня и добавила: хотя можно и на север, в крайнем случае, одежду купим на месте. Я спросил: ты не устала? От чего? Столько лет печь мне печенье. Шаша воскликнула: ой, печенье! Забыла собрать печенье! Убежала на кухню, вернулась вся в поту, спросила: который час? Почему так спать хочется? Я предложил: давай поспим, а там уж поедем. Ты тоже поспишь? Да, я тоже. Мы зашли в комнату, легли на кровать. Она повернулась, взяла меня за руку: я чутко сплю, просто потряси меня, как будет пора выходить. Хорошо, спи, сказал я. Шаша смотрела на меня, продолжая улыбаться, ее веки то опускались, то снова поднимались, наконец она закрыла глаза. Я выключил свет, посидел немного в темноте, встал и вышел из комнаты.
Наверное, она еще спит. Пусть поспит подольше, а проснувшись, забудет все, словно сон. Я очень надеюсь, что она сможет начать новую жизнь, желаю ей этого даже больше, чем себе. И если у меня в самом деле начнется новая жизнь, это будет только ее заслуга. Шаша уберегла меня от полного краха и опустошения. Возможно, время уже ушло, но я хочу попробовать, на этот раз я заживу мирной и спокойной жизнью, постепенно избавляясь от той мерзости, что сидит у меня в груди.
Куда бы меня ни забросило, я всегда буду беззвучно молиться за Шашу. Мне бы очень хотелось подарить ей свое везение, как знать, вдруг это хоть немного приблизит ее к счастью.
Часть V
Рассвело, ветер стих, окно неподвижно застыло. Комнату окутало мутно-белым светом. На столе две пустые бутылки и два бокала. Ли Цзяци подошла к окну и выглянула на улицу:
– Снег почти перестал.
– Мне пора, – ответил Чэн Гун, но не двинулся с места.
Ли Цзяци вгляделась вдаль:
– Кажется, я вижу Башню мертвецов.
– Пару лет назад там случился большой пожар, все сгорело дотла.
– Кругом ни одного дерева, как она могла загореться?
– Не знаю, кажется, дети запускали там фейерверки.
Чэн Гун подошел к окну.
– Детям там всегда нравилось, – отозвалась Ли Цзяци.
– От скелетов остался один пепел. Скорее всего, этого они и хотели. Я про мертвых – они бы предпочли уйти, не оставляя следов.
– Да.
Они смотрели в окно. Снег укрыл насыпные горы в Центральном парке, укрыл обрывистую тропинку в горах, терпеливо скругляя все острые углы.
Ли Цзяци повернулась к Чэн Гуну:
– Где теперь твое “Устройство для связи с душой”?
– Не помню, наверное, в каком-нибудь сундуке на балконе. А что?
– Хочу на него взглянуть. Вдруг еще пригодится.
Чэн Гун пожал плечами:
– Оно пока ни разу не пригодилось.
– Помню, когда мы играли в дочки-матери, твой дедушка моргал, стоило мне запеть. Вот бы спеть ему через это устройство…
Человек на кровати пошевелился. Ли Цзяци и Чэн Гун подошли к нему. Человек открыл глаза и пробормотал:
– Вот все и в сборе…
Ли Цзяци взглянула на Чэн Гуна:
– Может, нужно позвать того священника из церкви.
– Он два года как умер. – Чэн Гун отвернулся к окну и нахмурился, словно пытаясь что-то разглядеть, потом опустил плечи и сунул руку в карман: – Выйду покурить.
Ли Цзяци проводила его глазами до двери и снова повернулась к Ли Цзишэну.
– Гвоздь, ты помнишь тот гвоздь? – спросила она.
Человек на кровати смотрел на нее так, будто некая сила тянет его обратно в загробный мир. Двери этого мира вот-вот закроются. Закроются навсегда. Она мягко погладила его по лбу:
– Ты чувствуешь за собой вину?
Взгляд Ли Цзишэна проходил сквозь нее, растворяясь где-то в нездешней дали.
– Выключи свет, слишком ярко, – попросил он.
Ли Цзяци подошла к стене, коснулась выключателя, но нажимать не стала. Свет и так не горел. В темноте она услышала, как человек на кровати вздохнул. Хотела вернуться к нему, но на полпути остановилась и замерла. Она слушала. Так тихо – и в доме, и за окном. Стены исчезли, комната казалась необъятной. Ли Цзяци опустилась на корточки перед кроватью и уронила голову на постель. Лбом сквозь одеяло она почувствовала очертания его руки. Выпирающие кости, в которых еще таится нерастраченная сила.
Ли Цзяци встала. На экране телевизора появилась грязная деревенская дорога, рисовое поле, на краю поля стоит собака.
Титр внизу экрана:
ЛИ ЦЗИШЭН РОДИЛСЯ В ОДНОЙ ИЗ КРЕСТЬЯНСКИХ СЕМЕЙ ЭТОЙ ДЕРЕВНИ В 1921 ГОДУ. КОГДА ОН ПОЯВИЛСЯ НА СВЕТ, ЕГО МАТЬ УЖЕ ТРИ МЕСЯЦА БЫЛА ВДОВОЙ, МЕСТНЫЕ ПОМНЯТ, ЧТО ОНА НОСИЛА ФАМИЛИЮ ЛЯН.
Собака взглянула в объектив и потрусила дальше. Казалось, дряхлые дома на черно-белой пленке так и застыли в 1921 году. Ли Цзяци подумала, что за кадром сейчас наверняка звучит крик новорожденного. В могильной тишине комнаты она снова услышала вздох, но это всего лишь ветер прошуршал занавесками на окне.
Она вышла в коридор и увидела там Чэн Гуна, в правой руке он держал незажженную сигарету.
– Все кончено, – сказала Ли Цзяци.
Чэн Гун молча закурил.
– Надо будет позвонить Пэйсюань. Ей все-таки следует приехать, – сказала Ли Цзяци.
– Да. Похороны будут достойные. – Чэн Гун не сводил глаз с сигаретного огонька.
– Пойду закрою окно, – сказала Ли Цзяци.
Вернулась в коридор, прикрыла дверь. Они спустились на первый этаж. Чэн Гун остановился и оглядел пустой зал:
– Здесь они и устраивали бальные танцы?
– Ага.
– Учительница музыки любила сидеть у восточного окна, под боковым светом софита она казалась сошедшей с картины Рембрандта. Скорее всего, она и сама это знала, иначе бы не садилась всегда на одно и то же место.
– Мальчики находили ее очень красивой.
– А девочки?
– Обычной.
– Потом она заболела раком пищевода. В конце я хотел ее навестить, но она никого к себе не пускала.
– Не хотела так прощаться.
– Нет, я думаю, прощанием был каждый вечер, когда мы любовались ею при свете софита в танцевальном зале.
– Все кончено, – сказала Ли Цзяци. – Я ведь уже говорила?
– Да.
Они подошли к входной двери, Ли Цзяци взяла зонтик.
– Тебе вовсе не обязательно меня провожать, – сказал Чэн Гун.
– Хочу немного проветриться, засиделась дома.
За ночь нанесло сугробы, ноги проваливались по щиколотку. Впереди раскинулась безбрежная белая гладь.
– Я подумала, ты можешь какое-то время прятаться в белом особнячке. Никто не догадается, что ты здесь, – сказала Ли Цзяци.
– А ты, какие у тебя планы? Здесь и поселишься?