ы касимовского хана Данияра, внука Улу-Мухаммеда. И поручили Антону лечить его. А Каракуча на слово был остер, опаслив до сатанинских практик, подозревал Антона, порицал его. И не смог Антон скрыть злобы своей. И уморил Каракучу «смертным зельем за посмех». Открылись глаза великому князю Ивану, и потребовал он наказать Антона смертью – единственным снадобьем для кудесника. Врача отвели на Москву-реку «под мост зимою» и зарезали ножом «как овцу»: «Того же лета врач некий немчин Онтон приехал к великому князю, его же в великой чести держал князь великий, врачевал же князя Каракучю царевичева Даньярова да умори его смертным зельем за посмех; князь же великий выдал его сыну Каракучеву, он же, мучив его, хотел дать на откуп, князь же великий не повелел, но велел его убить; они же, сведше его на реку на Москву под мост, зимой, да зарезаша его ножем как овцу»[97].
Н. М. Карамзин считал Каракучу сыном Данияра, но текст не вполне ясен. Как писал В. В. Вельяминов-Зернов: «Будь Кара-ходжа действительно сыном Данияра, то летописцы наверно назвали бы его не просто князем, а царевичем»[98]. К тому же упомянут сын Каракучи, хотя известно, что Данияру он не наследовал. Данияр был сыном первого касимовского правителя на московской службе и правил в 1469–1486 гг. После него казанская ветвь касимовских князей пресеклась и перешла к крымцам. О детях Данияра ничего не известно. Однако в нашем сообщении упоминается сын Каракучи, который даже хотел поживиться на смерти отца, но великий князь запретил. Выкуп, судя по всему, татарин хотел требовать у кого-то за границей. Выходит, что Каракуча никак не потомок Данияра, но просто знатный представитель династии. Его смерть точно могла взволновать, но катастрофой не была. Впрочем, касимовская династия таки пресеклась через пару лет. Можно, конечно, предполагать заговор.
Ритуальный характер казни Антона кажется не очень заметен, но ясно, что простых преступников не отправляли именно под мост и не кололи, как животных, чтоб кровь потом речная вода смыла – других лишали жизни публично, чтоб служили примером окружающим, их демонстрировали, а не замалчивали, делая экивок миру астральному. Антона убили как колдуна – предали низкой смерти. Для тех лет это вовсе не какое-то зверство. Как отмечала немецкий историк Сабине Думшат в отношении этого случая, для виновников «неэффективного лечения» сожжение или колесование было «обычной практикой» в Европе тех лет[99].
Тем не менее именно смерть доктора Антона зимой 1482/1483 г. особенно испугала другого иноземного служащего в Москве – Аристотеля Фиораванти (род. 1415). Потомственный болонский литейщик был уже в преклонных годах, когда в 1475 г. прибыл в Россию из Венеции. Здесь он прославился строительством Успенского собора в Кремле. Потом участвовал в возведении других храмов, но самое главное – организовывал пушечно-литейное производство. Он фактически возглавлял русскую артиллерию в те годы, участвовал в качестве главного пушкаря в государевых походах на Новгород (1478), Казань, Нижний Новгород (1482) и Тверь (1485). Он же занимался чеканкой монеты. Такое обилие талантов и ответственность долгие годы не позволяли отпустить итальянца домой. После казни Антона он пришел в ужас и его пришлось удерживать силой:
«Тогда же Аристотель, бояся того же, почал проситься у великого князя в свою землю; князь же великий, поима его и ограбив, посади на Онтонове дворе за Лазорем святым»[100].
Царь Иван отобрал у Аристотеля все нажитое, а самого запер на усадьбе того самого Антона, судя по всему. Располагался этот двор где-то в Кремле за храмом Воскрешения Лазаря, что теперь под церковью Рождества Богородицы на Сенях. Видно, что Антона действительно содержали близко и «в великой чести». Ничего более про этого «немчина» мы сказать не можем. В историю он вошел как первый иноземный врач на русской службе. Судьба экспата оказалась незавидной. Впоследствии она послужила вдохновением для писателей. В 1838 г. ему посвятил свой роман «Басурман» И. И. Лажечников.
Аристотель в заточении пробыл недолго. В августе 1485 г. он уже упоминается при артиллерии в походе на Тверь. Однако это последнее известие о нем. Полагают, что вскоре он умер. Между прочим, существует версия, что опала настигла мастера из-за попытки сменить сюзерена и перейти на службу к брату Ивана III угличскому князю Андрею, который в те годы развивал масштабное строительство в своих вотчинах. Кроме того, поговаривали, что потомки Аристотеля продолжали жить в России[101].
Богатая страна привлекала невостребованных специалистов из Европы, несмотря на жесткие меры в случае их неудач, а тем более коварства. В 1490 г. новый иноземец втерся в окружение великого князя – «жидовин мистро Леон из Венеции». Прибыл он в Москву вместе с последним византийским василевсом – морейским деспотом Андреем (1453–1502), родным братом царицы Софьи. Андрей давно уже проживал в Италии, где собирал средства якобы на новый крестовый поход против турок, но на самом деле тратил их куда ни попадя. Пытался он поживиться и в России, но безуспешно. После смерти отца в 1465 г. он возглавлял дом Палеологов и являлся наследником трона Восточной Римской империи. Даже подписывался титулом Константинопольского императора (Imperator Constantinopolitanus). Дела его в Италии шли неважно, вскоре он начал буквально приторговывать своими династическими правами. Возможно, что в 1490 г. он именно с этой целью прибыл в Москву, но надолго здесь не задержался. Уже в 1491 г. обнаружился при дворе французского короля Карла VIII, которому в 1494 г. передал права на Константинополь, а также на трапезундский и сербский престолы. Карл взамен погасил часть долгов Андрея. Он тогда вел войну в Италии и даже захватил Неаполь, но до похода на турок дело не дошло. В 1498 г. король умер, а Андрей вновь попытался заработать на титуле. В начале 1502 г. им было подписано соглашение с испанским королем Фердинандом о передаче прав на Византию. Фактически же всю жизнь он владел лишь маленькой Мореей, то есть частью полуострова Пелопоннес.
В Москву в начале 1490 г. Андрей прибыл вместе с послами Дмитрием и Мануилом Ивановичами Ралевыми, возвращавшимися из большой миссии в Италию. С собой они везли целую колонию специалистов разных областей, возжелавших поступить на русскую службу. В летописном своде 1497 г. они перечислены поименно:
«Прииде от Рима на Москву брат великие княгини Софии, имянем Андреи, сын Фомин, деспота амореискаго, да с ним вместе приидоша послы великаго князя Дмитреи да Мануило, Ивановы дети, Ралева, и приведоша с собою к великому князю мастеров: архитектон, имянем Петр Антонии да ученик его Замантонии, мастеры стенные и полатные, да пушеснаго мастера Якова с женою, да серебряных мастеров Христофора з двема ученики от Рима, да Олъберта Немчина из Любка, да Карла с учеником из Медиоланя, да Петра Ранка, Грека из Венецеи, да каплан белых чернецов аугустова закона Ивана списателя, арганнова игреца, да лекаря жидовина мистро Леона из Венецеи»[102].
Ралевы, кажется, объехали чуть ли не весь континент – знатоки были наняты в Милане (Медиолан), Риме, Венеции и даже Любеке. Интересовали строители, литейщики-пушкари, чеканщики монеты, музыканты и лекари. Возможно, что в наборе помогал давно освоившийся в европах Андрей. Леон наверняка был его креатурой. И, возможно, из-за этого чувствовал себя очень уверенно. В Москве он застал болящего княжича Ивана (1458–1490) – наследника московского престола, великокняжеского сына от первого брака с Марией Борисовной, погибшей от колдовства, как было описано. Иван страдал камчугой – особой формой подагры. У него болели ноги, но передвигаться он вполне мог. Леон вызвался помочь. И сделал это под гарантии собственной жизни. Вынужденно это было или нет, но в летописи записали:
«Лекарь жидовин мистр Леон похваляся рече великому князю Ивану Васильевичю, отцю его: “яз излечю сына твоего великого князя Ивана от тоя болезни; а не излечю яз, и ты мене вели казнити смертною казнью”. И князь великий няв тому веру, веле ему лечити сына своего великого князя Ивана».
Врач начал делать какие-то припарки и давать царевичу пить снадобья, но тому сразу стало хуже («лекарь же даст ему зелие пити и жещи нача стекляницами по телу, вливая горячюю воду; и от того ему бысть тяжче»). 7 марта 1490 г. он умер. Государь Иван Васильевич сделал все по уговору, подождал 40 дней поминовения усопшего и потом приказал отрубить Леону голову, что произвели 22 апреля 1490 г. на Болвановке (Болвановье) за Москвой-рекой[103].
Неэффективная терапия всегда вызывала возмущение. Известно, что 9 апреля 1492 г., на следующий день после смерти флорентийского правителя Лоренцо Медичи, страдавшего той же подагрой, его лечащего врача – одного из самых знаменитых в Италии – Пьера Леони из Сполето нашли захлебнувшимся на дне колодца в городском пригороде. В России мера была той же, но исполнена публично и беззастенчиво. Можно сказать, что более честно.
Впрочем, многие думали, что «жидовин» исполнял чью-то злую волю. Позднейшие события показали, что под подозрение должна была попасть группировка вокруг царевны Софии, которая к тому времени уже родила Ивану III четырех сыновей и была беременна пятым. Она явно стремилась обеспечить своим потомкам московский трон, с чем в итоге справилась. Врача привез ее брат, а устранил он главную помеху Палеологов к трону – царевича Ивана от предыдущего брака.
С другой стороны, иногда пытаются увязать Леона с «жидовствующими», в частности, возводя его деятельность к интригам Федора Курицина. Но, кажется, это только по созвучию этнической принадлежности. На самом деле нет оснований считать, что в привлечении венецианца какую-либо роль играл религиозный фактор. Иудей не только был допущен ко двору, но ему поручили лечение наследника престола. Сложно обнаружить здесь признаки антисемитизма