Казанский хан Мухаммед-Эмин, которого Василий в 1505 г. известил о вступлении на престол, ответил резкой отповедью:
«Аз есми целовал роту за великого князя Дмитрея Ивановича, за внука великого князя, братство и любовь имети до дни живота нашего, и не хочю быти за великим князем Васильем Ивановичем. Велики князь Василей изменил братаничю своему великому князю Дмитрею, поимал его через крестное целованье. А яз, Магмет Амин, казанский царь, не рек ся быти за великим князем Васильем Ивановичем, ни роты есми пил, ни быти с ним не хощу»[147].
Впоследствии, конечно, вопрос утратил остроту, но, судя по всему, неизменно интересовал представителей соседних стран, как и ближний придворный круг. Посол Священной Римской империи в Москве в 1517-м и 1526 гг. Герберштейн очень внимательно все записал, что касалось «Дмитрия-внука»; даже раздобыл, скопировал и перевел чин его венчания, который потом опубликовал в своих «Записках о Московии», изданных в 1549 г[148]. Дмитрий стал для Василия символом проблем наследования, усугубившихся тем, что у самого Василия долгое время наследников не было.
Историографы выявили в сохранившихся записях, что в те годы была подготовлена переработанная версия чина венчания Дмитрия-внука, что может указывать на подготовку к коронации Василия III[149]. Гипотетически он мог к ней готовиться, но пока был жив Дмитрий – до 1509 г. – не решался. А потом уже не нужно было. Никаких подобных акций при великом князе Василии не состоялось. Он был правителем по праву рождения, а не миропомазания.
Только сына Василия Ивана в 1547 г. венчали. Более того – назвали царем. Но это потом. Путь династии к этому триумфу был сложен. За грехи недобрых родственников и советников бездетность была уделом трона. Вплоть до 1530 г. наследника у государя не было. А и тот родился не без слухов о дьявольских каверзах. Колдовские процессы на этом пути повсеместно.
В сентябре 1505 г., буквально накануне смерти, великий князь Иван III женил сына на боярской дочке Соломонии Сабуровой, но та оказалась бесплодной. После 20 лет попыток, мучений и стыда она решилась обратиться к чародейским потворам, о которых сразу донесли и вскоре провели расследование, ставшее основанием для развода. Сохранилась сказка И. Ю. Сабурова от 25 ноября 1525 г., где представлены свидетельства расспросов самой великой княгини и ее служек. Сабуров – кстати, близкий родственник великой княгини – утверждал, что это она наказала ему: «Есть жонка Стефанида, она Рязанка, но ныне на Москве, ты ее найди и ко мне пришли». Он нашел Стефаниду и привел к себе на двор, а потом вместе с женой Настею отправил к великой княгине. Они встретились. Настя потом рассказала, что «Стефанида воду наговаривала и смачивала ею Великую Княгиню, смотрела у ее в брюхе и сказывала, что у Великой Княгини детем не быти». Сабуров подтвердил и пересказал то, что ему потом поведала Соломония: «Присылал ты ко мне Стефаниду, и она у меня смотрела, а сказала, что у меня детем не быти; а наговаривала мне воду Стефанида и смачиваться велела от того, чтоб князь великий меня любил, а наговаривала мне Стефанида воду в рукомойнике и велела мне той водой смачиваться; а коли понесут к великому князю сорочку и порты и чехол, она мне велела из рукомойника тою водою смочив руки да охватывать сорочку и порты и чехол и иное которое платье белое». И мы, сказал дворянин, приносили ей все подобное платье, и она его смачивала водой из рукомойника и передавала великому князю.
А потом Соломония опять просила найти ее колдунью – некую «черницу», которая «дети знает», а сама не рожала. Иван послал за ней детину по имени Горяинка, который потом сбежал. Но прежде черницу нашел и привел на подворье. Эта ведьма в облике черницы наговаривала масло и мед пресный, которые потом относила к великой княгине жена Сабурова Настя. Этими продуктами княгине следовало тереться, чтоб великий князь ее любил и детей ради. Об этом говорила сама Соломония: «Приносила ко мне от черницы Настя, и я тем терлась». Иван Сабуров под этим подписался: «К сей памяти я Иван руку приложил». Но на обороте документа имеется дополнение. Видимо, уходя, он еще кинул дознавателям, что таковых-то женок да мужиков, которых о ведьмовстве расспрашивал, немало было – всех не упомнит: «А что мне, господин, говорить? Того мне не испамятовати, сколько ко мне о тех делах жонок и мужиков прихаживало»[150].
Несчастная супруга делала все возможное, чтобы сохранить внимание мужа. Обращалась к кудесницам и знахаркам, исполняла их предписания. Ничто не помогло. Брак был расторгнут. Соломонию постригли в монахини. Она прожила в иночестве еще 17 лет, преставилась в Суздальском Покровском монастыре и почитается преподобномученицей, канонизированной сейчас церковью. Поговаривали, что у нее таки родился сын, но уже в монастыре, что, конечно, позднейший слух, основанный на осуждении греховодного мужа.
Не всем в церкви были понятны радикальные меры по взысканию царского чадородия. Хотя чародейство считалось достойным поводом, развод с супругой осуждался в любом случае. Руки нечистого и в том, и в другом. Часть священнослужителей указывала на это митрополиту, но тот не всегда мог уличить виновных. Разгул сатанинских интриг, вскормленный многолетним цветением ересей и подпитками гуманистов из-за границы, искоренить было непросто. Елена Волошанка «жидовствовала», царица София ворожила, из Европы заезжали кудесники и смутьяны… Думали, что все закончилось в 1504 г., но нет, грехи копились, достигая массы, критичной и опасной, если дело касалось государя. Следующему поколению священнослужителей пришлось разбираться с новыми инфекциями того же корня.
В мае 1525 г., ровно когда Соломония заговаривала воду на мужа, в Москве состоялся собор по новому еретичеству, выявленному в недрах духовенства. Осуждению подвергся заезжий греческий монах Максим Грек (ум. 1555), который прибыл на Русь семь лет назад ради переводов священных текстов, но что-то пошло не так и он увяз в дьявольских каверзах.
Михаил Триволис происходил из города Арта в Эпире. После попытки обосноваться на греческом острове Корфу в 1490 г. он перебрался в Италию во Флоренцию, где оказался под влиянием процветавших тогда гуманистов, зачитывался Платоном, Аристотелем и прочими философами. Далее он много путешествовал, жил в Болонье, Милане, Венеции, слушал проповеди Марсилио Фичино, какое-то время служил дому Пико делла Мирандола. Сильнейшее впечатление на него произвела личность доминиканского монаха Савонаролы (1452–1498), адепта ортодоксии и аскетизма, фактически правившего во Флоренции в 1494–1498 гг. и потом осужденного за критику папства на сожжение. В 1502 г. Михаил готовился принять обет доминиканца, но менее чем через год отказался, а потом вообще предпочел покинуть Запад и перебрался на Афон. Там он стал монахом по греческому обряду под именем Максим. В 1515 г. великий князь Василий III обратился к Константинопольскому патриарху с просьбой прислать знатока православных текстов для перевода на русский – выправки богослужебных книг. После недолгих колебаний выбор пал на инока Ватопедского монастыря Максима, бывшего прежде «студиозусом» по «книжному делу» в возрожденческих столицах. В 1518 г. он прибыл в Москву вместе с патриаршим посольством.
Прежде всего Максим занимался переводом Псалтыри. Он не знал русского, а потому сначала перекладывал с греческого на латинский, с которого уже выправляли на русский местные толмачи. В ходе этих многоступенчатых операций и закрались ошибки, которые потом привели участников к обвинению в ереси. Впрочем, понятно, что порча слов – дьявольское деяние. Ведь Господь есть Логос, Слово, любое искривление которого – радость Сатаны.
Позднее Максим освоил русский и стал одним из самых плодовитых отечественных сочинителей XVI в. – ему приписывают авторство более 350 текстов. Его не хотели отпускать, думая о пользе чтений книжных, а он счел это признанием своей мудрости и начал учить. Он осуждал практику самостоятельного избрания русских митрополитов и отказ их от поездок за благословением к Константинопольскому патриарху, который, по мнению москвичей, с 1453 г. находился в турецком плену. Далее он считал, что Московия должна воевать с Османской империей чуть ли не постоянно, чтобы освободить от сарацинского ига православных Востока. Наконец, его возмущало любое явление папистов при московском дворе. Заметная часть ранних текстов Максима посвящена осуждению иных религий (иудеев, мусульман, язычников) и иных христианских конфессий (католиков, армян). Ему принадлежит гневная отповедь заезжему «богослову» Николаю Булеву (Бюлову), «немчине» из Любека, который пустил корни на Руси и ратовал за единение церквей. Максим в специальных поучениях сосредоточился на заблуждениях католиков: вопрос о соисхождении святого Духа (filioque), концепция чистилища, причащение опресноками. Он называл это «латыньскыя три большия ереси»[151]. Его антилатинские сочинения впоследствии пользовались большой популярностью и сохранились во множестве списков.
Максим посещал Италию в эпоху развития там «научной магии», герметизма и прочих сатанинских практик, почерпнутых из старинных записей, избежавших уничтожения правоверными. Он хорошо разбирался в этих темах, но перо свое заточил на пресечение их распространения, цикл текстов посвятил осуждению предсказательной астрологии и вообще веры в провидение, «коло фортуны». Это были послания видному дипломату Ф. И. Карпову, которые по объему представляли собой форменные трактаты, искусные и обстоятельные. Особенно резко тема была представлена в серии сочинений против влияния Николая Булева, врача и астролога, знатока потустороннего. Впервые Булев прибыл в Россию в 1490 г. вместе с посольством упоминавшегося Делатора и оставался в Новгороде на службе архиепископа Геннадия вплоть до 1504 г. Он выступал тогда в роли астролога, призванного помогать в новых расчетах пасхальных таблиц, обрывавшихся на 7000 годе от сотворения мира (1492 г. от Р.Х.). Судя по всему, будучи ганзейцем, он свободно контактировал с родственниками и соотечественниками за рубежом, а потом так же свободно покинул страну. Какое-то время он служил в Ватикане, но в России платят лучше, и в 1506 г. Булев вернулся и поступил на службу к великому князю Василию. В этот раз он выступил в роли врача, которой закрепился при дворе. Кажется, его ценили. Многочисленные попытки его отъезда более не имели успеха – никто его не отпустил, и умер он в Москве в 1548 г