Колдовство на Руси. Политическая история от Крещения до «Антихриста» — страница 28 из 55

[189]. Царь в своем первом послании Курбскому неоднократно использует образ пресвитера Илия (Эли) из 1-й Книги Царств, который был судьей в Израиле 40 лет и при нем филистимляне захватили Ковчег Завета, после чего он умер и «отошла слава от Израиля» (1 Цар. 1–4). Для него это пример того, что воцарение священника недопустимо и приводит к гибели страны: «Когда же жрец Илья взял на себя и священство и царскую власть, то, хотя он сам был праведен и добр, но когда пришли к нему и богатство и слава… отступил от истины и погиб страшной смертью… весь Израиль был побежден…»[190]. Характерно, что в Библии мотив вины Илия никак не подчеркнут, это его сыновья «были люди негодные» и «не знали Господа» (1 Цар. 2:12). В этом смысле их поминает Курбский в своем третьем послании[191]. У Курбского Илий – пресвитер, в синодальном переводе – священник, хранитель Храма Господня, а вот у Ивана вдруг – жрец. Царь признает, что он праведник, но зазнавшийся и неудачник. Так объясняется, почему государь приблизил попа Сильвестра, который потом обернулся жрецом, то есть поклонником язычества, волхвом и колдуном.

Падение «избранной рады» оказалось ведовским процессом. Вполне возможно, что Адашев и Сильвестр уже наскучили царю, и нужен был только повод к их удалению, но судилище над ними состоялось именно по обвинению в чародействе. Летом 1560 г. внезапно умерла первая супруга Ивана Грозного Анастасия, из рода Захарьиных-Юрьевых (Романовых), мать всех его законных наследников мужского пола. Ничто, кажется, не предвещало ее смерти, а потому за произошедшим отчетливо просматривалось отравление или, что, собственно, почти то же самое, колдовство. Кто-то «нашептал в ухо» государя, что «напустили на нее чары» его ближайшие – Адашев и Сильвестр: «Царицу твою околдовали» [192]. Придворные чародеи, о которых писал Пересветов, оказались в ближайшем окружении царя. Всё, как предсказывали. Благо, что государь не пострадал. Его успели оградить. Даже на суд над лихоимцами не пустили, поскольку «если придут эти известные злодеи колдуны, то царя околдуют»[193].

У Адашева была обнаружена сообщница – некая монахиня «Мария, по прозвищу Магдалина», которую казнили вместе с пятью сыновьями, «будто бы была колдуньей и единомышленницей Алексея»[194]. Судя по сообщению Курбского, Мария была вдовой, происходила из Польши («родом ляховица»), но перешла в православие и отличалась ревностной аскезой. Прямых указаний на то, что именно она – польская ведьма – испортила царицу Анастасию, нет. Но контекст, кажется, указывал именно на это.

Сам факт того, что Анастасия стала жертвой чародейства, был подтвержден официально. Так сказано в соборном определении 29 апреля 1572 г., которое обеспечило царю разрешение на четвертый брак: «вражиим наветом и злых людей чародейством и отравами Царицу Анастасию изведоша»[195]. Про вторую жену Ивана – черкешенку Марию – в том же документе говорится иначе, без акцента на колдовстве – просто отравлена: «также вражиим злокозньством отравлена бысть».

* * *

Считается, что смерть от колдовства любимой супруги стала психологическим рубежом для царя Ивана. Именно после 1560 г. произошла смена его окружения, ожесточение и казни бывших приближенных, в итоге опричнина. Обвинения в злокозненном колдовстве стали постоянным спутником политических репрессий. Неизведанные силы потустороннего, управление которыми затруднительно и подвержено сатанинским каверзам, пугали суеверного государя, заставляли усиленно сопротивляться этой напасти, чем, надо полагать, многие пользовались: «Ведь что творили они своим колдовством: желая царствовать сами и господствовать над всеми нами, они вроде как закрывали тебе глаза и ни на что не давали смотреть», – описывал Курбский действия «бесполезных колдунов» из числа придворных[196].

Зачастую мы не знаем точного повода для опалы того или иного дворянина, но если такая причина упомянута, то чаще всего это «измена» или посягательство на государя, то есть некий заговор, который, как обычно предполагалось, сопровождался волхвованием.

В 1565 г. казнен Александр Горбатов-Шуйский с сыном, который якобы хотел узурпировать трон. При всем благородстве происхождения стать царем у него шансов не было, кроме как завладев волей нынешнего государя. Далее в 1568 г. по аналогичному обвинению был казнен первый боярин И. П. Федоров-Челяднин. Вероятность воцарения боярина тогда могла быть обоснована только вмешательством чего-то сверхъестественного.

В жестоких расправах погибли многие из выдвинувшихся в период борьбы за благочестие после пожаров 1547 г. В частности, Х. Ю. Тютин, которому было поручено в 1552 г. повсеместно читать указ о запрете чародейства. С 1554 г. Тютин был казначеем, а в 1568 г. по делу Федорова царь расправился с ним и его семьей. В 1570 г. другой казначей, Н. А. Кунцев-Фуников, был сожжен подобно волхву[197]. В 1573 г. погиб князь Михаил Воротынский – боярин, выдающийся воевода, герой битвы при Молодях, случившейся всего за год до казни. Его оклеветал слуга, который донес, что Воротынский искал «баб-ворожеек», чтобы «околдовать» царя[198]. Тогда же казнили двоюродных братьев царицы Марфы Собакиной – Степана, Семена и Калиста. Их обвинили в попытке «извести» царя «чародейством».

* * *

Князь Андрей Курбский писал свою «Историю о делах великого князя московского» в 70-е гг. XVI в. в Литве. Он был политическим эмигрантом, даже предателем, поскольку перешел на сторону противника в 1564 г. в ходе военных действий в Ливонии. Но прежде он входил в близкий круг царя Ивана, который даже счел возможным отвечать на его послания из-за границы. Курбский брызгал ненавистью к прежнему сюзерену, хотя сохранил-таки в текстах фрагменты достоверных сведений. В одном они с Иваном были едины и прежде, и потом: убежденность в интенсивности колдовских атак на московского помазанника божия.

Христианину понятно представление о том, что противление царской (или королевской) власти – это то же, что навет на государя, его прерогативы, согласованные Господом, – то есть чародейство, измена. Политическая борьба воспринималась зачастую именно так. В XVI в. не счесть примеров такого отношения как у католиков, так и у протестантов: в Испании, Англии, Германии, где угодно. Император или царь – элемент религии, абсолютный носитель светской власти – он господин тут, а за ним Господь там. И только перед Господом он в ответе, в ответе за все – за людей, за их жизнь, за их души. Поскольку миссия его беспримерно тяжела, а потому власть его на земле безгранична, то и в отношениях с потусторонним миром он способен на большее. Курбский соглашался, что в безвыходном положении глава государства вправе обратиться даже к темным силам, подобно Саулу. Но насколько положение действительно достойно этого – на совести правителя, которому потом на суде перед богом оправдываться. Возможны фатальные ошибки и привыкание. Именно в этом князь уличает Ивана в своем третьем послании:

«Вместо того блаженного священника, который бы тебя примирил с богом через чистое твое покаяние, и других советников духовных, часто с тобой беседующих, ты, как здесь нам говорят, – не знаю, правда ли это, – собираешь чародеев и волхвов из дальних стран, вопрошаешь их о счастливых днях, подобно как скверный и богомерзкий Саул, который приходил, презрев пророков божиих, к матропе или к фотунисе, женщине-чародейке, выспрашивая ее о будущих сражениях, она же в ответ на его желания по дьявольскому наваждению показала Самуила пророка, словно бы восставшего из мертвых, показала в видении, как разъясняет святой Августин в своих книгах. А что далее с ними случилось? Это сам хорошо знаешь. Гибель его и дома его царского, о чем и блаженный Давид говорил: “Не долго проживут перед Богом те, которые созидают престол беззакония», то есть жестокие повеления или суровые законы”»[199].

Этот текст Курбский писал в 1579 г., в разгар последней кампании Ливонской войны – наступления Стефана Батория на Полоцк и Псков. Для него важно было подчеркнуть конечную гибель «неправедного» Саула, которого сменит Давид. Он прозрачными намеками ассоциировал себя с последним. Читал ли это царь, мы не знаем. Ответа не сохранилось. Зато известно, что первое письмо князя ок. 1564 г. Иван точно получил и ответил на него. В нем Курбский уже в первых предложениях говорил о «чародеянии», которым заигрывается Иван, незаконно вменяя подданным и используя как повод для репрессий:

«Зачем, царь, сильных во Израиле истребил, и воевод, дарованных тебе богом для борьбы с врагами, различным казням предал, и святую кровь их победоносную в церквах божьих пролил, и кровью мученическою обагрил церковные пороги, и на доброхотов твоих, душу свою за тебя положивших, неслыханные от начала мира муки, и смерти, и притеснения измыслил, обвиняя невинных православных в изменах и чародействе и в ином непотребстве и с усердием тщась свет во тьму обратить и сладкое назвать горьким?»[200].

На это Грозный тогда отозвался по-деловому: «если же ты говоришь о изменниках и чародеях, так ведь таких собак везде казнят»[201].

Участники переписки нигде и никак не ставят под сомнение реальность волшебства. Упрек Курбского касается только ложных изветов, на что царь парирует: не было такого, а колдунам везде смерть. Более того, далее он сетует на случай, когда инициатором обвинений в