[233]. Возможно, эта достойная колдуна казнь была применена и к ведуну Ондрюше.
История получила продолжение только 13 лет спустя, когда до двора тогда уже царя Бориса Годунова дошли сведения, что где-то на Украине объявился чудом спасшийся царевич Дмитрий. И в первых же письмах московские власти отражают подход к самозванцу как к ведьмаку, чернокнижнику, некроманту. Летом 1604 г. патриарх Иов пишет послание, которое рассылают во все стороны – польскому королю, сенату, западнорусскому духовенству, «по городом на Украину к воеводам», в частности к киевскому воеводе князю К. К. Острожскому. Там говорится, что они приютили беглого монаха Гришку Отрепьева, «еретика» и «богоотступника», который «впал в ересь и в чернокнижное звездочество и в иные скверные дела, и призванье духов нечистых и отречение от Бога у него выняли»[234]. В сентябре 1604 г. в Литву был направлен посланник Постник Огарев, который должен был на сейме сообщить официальную позицию Москвы, что расстрига «як был в миру и до чернечства, отступил от Бога, впал в ересь и в чорнокнижье и призывание духов нечистых, и отреченья от Бога у него вынели»[235]. Аналогичные обвинения в отношении Отрепьева представлены в грамоте, отправленной в ноябре 1604 г. к императору Рудольфу – «чернокнижничество» и «вызывание злых духов». Якобы он «открыто совершал свои мошенничества и упражнялся в безбожном чернокнижии», а потом снял монашеские одежды и «по диавольскому навождению, стал вызывать нечистых духов и заниматься всяческой чертовщиной»[236].
Сатанинскими кознями сочли воскрешение царевича Годунов и его советники, включая патриарха Иова. Они вовсе не ставят вопрос о простом самозванстве – никаких подобий Хлестакова! Перед нами некромант, который сумел захватить, поработить и воплотить душу царевича Дмитрия – дьявольской силой на погибель правоверным. Для современников, судя по всему, это было самым понятным объяснением случившегося. Так с ним и боролись – постом и молитвой. Но силы зла вскормили беспримерного по силе демона, который сотряс всю православную страну и даже воцарился, благоволением божьим лишь на время.
3. Время чародеевXVI–XVII вв
Борис Федорович Годунов стал царем в 1598 г. после безвременной кончины Федора Иоанновича, последнего Рюриковича на троне. Это была сложная многоплановая интрига, в которой были задействованы не только клиенты и родственники, но в заметной степени Церковь в лице патриарха Иова. Борис был умелым и способным администратором, но этого, как известно, для государя недостаточно. Более того, для прирожденного царя менеджерские качества не обязательны. Главное – благодать, которую он распространяет и хранит над своей страной, своими людьми. Вот в этой ключевой характеристике Годунов был слаб и чувствовал это. Он всемерно пытался компенсировать ситуацию, но провидение не вступилось за него.
Борис искал связей с потусторонним и указаний оттуда. Еще Джером Горсей, близко знавший правителя в 1580-е гг., однозначно писал о его увлечении некромантией (negramoncie) – речь не просто о черной магии, но о вызове духов и контактах с ними. Эта лженаука в том числе заставила его поверить в переселение души погибшего в 1591 г. царевича в колдуна-чернокнижника Лжедмитрия. Но первое время он думал, что пытается этими связями обезопасить себя, а может, и предсказать будущее.
Годунов был исключительно мнительным и погрязшим в суевериях человеком. После избрания на царство он утвердил подкрестную присягу верности, которую должны были приносить все служилые российского государства. Четверть (!) этого текста посвящена обязательствам не наводить порчу и не колдовать против государя: «…людей своих с ведовством да и со всяким лихим зельем и с кореньем не посылати и ведунов и ведуней не добывати… на следу всяким ведовским мечтанием не испортити, ни ведовством по ветру никакого лиха не насылати и следу не выимати, ни которыми делы, ни которою хитростью. А как Государь Царь… и его Царица… и их дети… куды поедут или куды пойдут, и мне следу волшеством не выимати и всяким злым умышлением и волшебством не умышляти и не делати ни которыми делы, ни которою хитростию, по сему крестному целованию»[237].
Тот же текст лег в основу присяги, подготовленной для Федора Борисовича в 1605 г[238]. Схожие выражения можно обнаружить в подкрестной записи Василию Ивановичу Шуйскому (20 мая 1606 г.): «…а лиха мне Государю своему, Царю и Великому Князю Василью Ивановичу всеа Русии, никакова не хотети, ни мыслити, ни думати, ни которыми делы, ни которою хитростью; и в естве и в питье, ни в платье, ни в ином в чем лиха никакова не учинити и не испортити, ни зелья лихого и коренья не давати. А кто мне учнет о каком лихе говорити на них Государей, и мне того человека не слушати, и зелья лихого и коренья не давати…»[239].
Характерно, что Лжедмитрий тоже потребовал упомянуть в присяге отказ от ведовских покушений на государя, хотя очень кратко: «Такоже мне над Государынею своею, Царицею и Великою Княгинею инокою Марфою Федоровною всея Русии, и над Государем своим Царем и Великим Князем Дмитрием Ивановичем всея Русии, в естве и в питье, ни в платье, ни в ином ни в чем, лиха никакого не чинити и не испортити, ни зелья лихого, ни коренья не давати; а кто мне учнет зелье и коренье лихое давати, или кто мне учнет говорити, что мне над ними, Государи своими, какое лихо учинити, или кто похочет портити, и мне того человека не слушати и зелья лихого и коренья у того человека не имати»[240].
Подобные пассажи сохранялись в присягах царям вплоть до Петра I, постепенно сокращая и выхолащивая формулы. По объему и подробности описания колдовских вариаций они никогда не превышали того, что было у Годунова. Он определенно размышлял, страдал этим, старался не упустить ни одной из магических каверз, которые могли нанести вред ему и семье.
Страх чародейства пронизывал все политические процессы эпохи Ивана Грозного, а Борис Годунов был плоть от плоти того же круга. И никак иначе не понимал измену и вообще неправедное действо, как искус дьявольский, отчего и меры принимал прежде всего духовного характера – через Церковь. Заговоры против Годунова – действительные или мнимые – также воспринимались как чародейские. Это касается известных нам опал Шуйских, Бельского и Романовых.
Дело Шуйских не сохранилось. Оно известно только по упоминанию в описи архива Посольского приказа 1626 г., где под 1600 г. отмечено «дело доводное, что извещали при царе Борисе князь Ивановы люди Ивановича Шуйского Янка Иванов сын Марков да брат ево Полуехтко на князь Ивана Ивановича Шуйского в коренье и в ведовском деле»[241]. Чем кончилось расследование, мы не знаем, но, судя по всему, князю Ивану Ивановичу холопий донос добром не отозвался.
Про Б. Я. Бельского сохранился обрывок отчета о расследовании ок. 1600 г. На боярина донес некий доктор Гаврила Юрьев, который плохо идентифицируется, но, судя по всему, долго служил в России[242]. Он сообщил, что Богдан Яковлевич хорошо разбирается во «всяких зельях», читал многие книги-«лечебники» и знает, которые «добрые», а которые «лихие»:
«Богдан Бельской знает всякие зелья, добрые и лихие, да и лечебники все знает же, да и то знает, что кому добро зделать и чем ково испортить, и для того Богдану у государя блиско быти нелзе».
Одно из подозрительных снадобий Бельский якобы мог предложить выпить царю Борису, но пока не сделал этого. Дознание выяснило:
«Богдан Бельской обтекарское дело знает гораздо и ведает, чем человека испортить и чем его опять излечить да и над собою Богдан то делывал, пил зелье дурное, а после того пил другое»[243].
На основе этих свидетельств полагают, что Бельский возглавлял Аптекарский приказ и имел прямой доступ к Годунову, то есть мог лично подсунуть ему яд. Обвинение в изготовлении отравы стало последним в череде доносов, которые заставили Бориса отправить в опалу старого соратника. Как сообщается в «Новом летописце», царь «велел его поимати и повелел его позорити там же многими позоры»[244]. По сведениям немецкого пастора Бера, проживавшего тогда в Москве, Бельскому выщипал бороду «шотландский капитан» Габриэль – вероятно, тот самый доносчик[245]. Потом боярина отправили в ссылку в Сибирь. Арест Бельского случился в Цареве-Борисове, где он был воеводой. Проживая там, он не стеснялся в выражениях и заявлял о желании править самостоятельно. Об этом докладывали Годунову, который, кажется, некоторое время терпел. Но потом перестал. Способный на порчу – особенно опасен[246].
Осенью того же 1600 г. обвинения в колдовстве обрушились на братьев Романовых. Некий Второй Бартенев, служивший казначеем у Александра Никитича, донес, что у его хозяина в казне хранятся странные коренья. «Новый летописец» утверждает, что все было подстроено Годуновым. Хотя мощь репрессий обрушилась не только на Александра, но на всю семью и родственников, и позволяет предположить, что история не ограничивалась примитивными фальсификациями и подлогом. Дело расследовалось вплоть до июня 1601 г., после чего Романовы с семьями и близкими были отосланы в дальние города. Некоторых везли в оковах, лишив всех имений, многие оттуда уже не вернулись. Самих материалов расследования не сохранилось – только отчеты приставов