Все очень конкретно разъяснено для тех, кто не понял, что такое «лихо» и «хитрость» в умыслах на здоровье государя. Прежде всего речь о порче посредством зелий и корений, то есть отрава, конечно, но не только. Для придворных это было чуть ли не главное в присяге, ведь от государева здоровья зависит благополучие страны. А в то время рисков было несть числа.
Двор, впрочем, был плоть от плоти земли и не так отдален от нравов остального общества, в котором долго еще сохранялось беспокойство из-за бесчинств потусторонних сил в смутах. Можно сказать, что XVII столетие стало в русской истории веком колдовских страхов. Дела были массовыми, а ведьм – толпы. В 1630 г. по делу одной «бабы-ворожейки» проходили 36 человек, в 1648 г. в событиях вокруг колдуньи Дарьи их уже 142, а в процессе по чародейству Анютки Ивановой фигурировало 402 человека[297]. Множились формы и методы.
Нечисть могли наслать. Нередко это выражалось в угрозе физического ущерба, ранении или дефекте. У галичанина Григория Горихвостова в доме на Москве объявился бес «по насылке» крестьянина Хромого: «Во дворе в горнице задней, учало бросать кирпичьем с печки и от потолку, и люди многие биты до крови, и хоромы и печь изломаны, и стены избиты», а при этом «речь ис-под лавки была тонковата и гугнива»[298].
Следствием бесовства были пожары. Гольштинский посланник Адам Олеарий (1599–1671), неоднократно посещавший Россию в 1634-м, 1636-м, 1639-м и 1643 гг., в своем отчете об этих поездках, опубликованном в 1647 г., сообщал случай художника Иоганна Детерса (Детерсона; ум. 1655). Этот иноземец только прибыл в Россию в 1643 г., как сразу стал причиной пожара. Когда в его дом вломились стрельцы, чтоб тушить огонь, то обнаружили там «старый череп», который живописец якобы использовал для модели в натюрмортах. Немца тут же признали колдуном и решили бросить в огонь. Соседи едва его вырвали[299]. Впрочем, совсем неясно, какие аргументы они смогли найти. В том же году насланную ведьмами бурю отметил в воспоминаниях литовский канцлер Альбрехт Радзивилл[300].
В московских приказах регулярно рассматривались дела «о пускании порчи по ветру». Колдун Яшка Салаутин рассказывал: «Портил де я изо рта, пускал по ветру на дымкою, ково увижу в лицо, хотя издалеча». Его коллега Терешка Малакуров «стал пускать на ветр на собаку». На близком расстоянии порча передавалась через простое дуновение. В 1676 г. добренская женка Аринка просила помочь «испортить» свекровь, которая пояснила: «Как де попадья пойдет из хором, и ты де пойди ей встречу, и молви ей тихонько приговор, и дунь на нее, и ее де отшибет обморок»[301].
Но все это внешний вред, который для дьявола не так приятен, как внутренний. А для такового нужен непосредственный близкий контакт. Некий специальный колдовской объект должен проникнуть в человека или хотя бы прикоснуться к нему. Он же мог в чем-то временно помочь, искусить на срок. Для этого использовали предметы, которые признавались наделенными определенной силой или особым значением, может быть, инаковостью. Например, популярными были птицы, точнее их части – глаза, перья, лапы. Особенно орла. Ценились камни, найденные в орлином гнезде, – они якобы содействовали росту благосостояния. Часто гадали по ласточке. В любовной магии помогала куриная кровь. Беса изгоняли костями совы. Неизменна у колдунов мода на лягушек. Также привлекательны медведи. Медвежью голову закапывали для роста плодовитости скота. Мазью из медвежьего сала супруги натирали друг друга, чтоб предотвратить измену. Сильным чарующим эффектом обладало женское грудное молоко.
Далее травы, коренья и некоторые деревья. Их ели и заваривали в великом разнообразии. Дягиль (коровяк) упреждал от опасности. Папоротник – от чужих злых умыслов. Калган, настоянный в вине, – от порчи. Как и ветка рябины, чуть подгнившая. Многие растения помогали в охоте, а другие спасали от пуль. Народная медицина имела психосоматический эффект, нередко положительный. Черемушка от поноса, чемерица – от насморка, еловые шишки – от болей в животе. Имбирь и хмель лечили глазные заболевания, а зверобой и просо – горло. Широко применялась толченая крапива. Не обязательно было их поглощать – можно было просто носить с собой, а лучше привязывать к сакральным предметам, мощевикам, кресту. Диапазон применений был самым широким. В 1636 г. кабацкий откупщик Сенька Иванов бил челом на откупщика Петрушку Митрофанова: «Привез де тот Петрушка, с поля коренье, неведомо какое, а сказал де тот Петрушка, от того де коренья будет у меня много пьяных людей»[302]. Участников махинации немедленно арестовали, а корень конфисковали до выяснения.
Исключительный интерес представляли всякие экзотические предметы – громовые стрелки, раковины, чертов палец, камень безоар. Кроме того, всегда хорошо помогали вино и уксус, а также соль и чеснок.
Духовный ущерб может быть не сразу заметен. Выздоровел, кажется, и слава богу, а потом может в ад с душой дьяволу – об этом забывается. Бывали, однако, очевидные случаи неприкрытого вреда. Например, привлечение для ведовских практик трупов. Сохранилось дело 1647 г., где описано, как крестьянка «портила» своего возлюбленного, бросившего ее: «Ходила сестра ее Овдошка ночью на погост, имала с могилы землю и ту землю с приговором давала пить изменнику»[303]. Следствие умалчивает о последствиях.
Принципиальную роль в этих акциях играл наговор, иногда сочетавшийся со специфическими жестами и нанесением символических изображений. От этого порой зависел результат вплоть до противоположного – может помочь, а может, напротив – в зависимости от условий использования. Таким было в 1628 г. экспертное заключение врачей о корне, обнаруженном у одного бродячего крестьянина. Комиссия Аптекарского приказа, приглашенная следователями, определила, что «тот корень гусина плоть и к лекарству пригожается», то есть сам по себе безвреден. Однако доктора прибавили: «А буде кто захочет воровать, а он и на добром корени воровством и наговором дурно сделает»[304]. Многое зависело от слов мастера и ритуала, зачастую неведомых посторонним.
Порча выражалась в припадках, падучей и кликушестве. Нередко это могла быть икота или чахотка. Очень часто встречались различные опухоли. Но главные недуги, которыми манипулировали ведуны и ведьмы, были «кила» (грыжа) и «невстаниха» (импотенция). Их наводили и отводили.
Половая жизнь была важнейшей областью применения колдовства. Эта чувствительная сфера особенно восприимчива чародеяниям. Под ударом прежде всего оказывались мужчины. Их слабость неизменно объяснялась порчей.
В 1648 г. комарицкий драгун Федька Филиппов жаловался на жену церковного дьячка Дарьицу, что «испортила она Дарья меня, учинила скопцом». Более того, «по пирам и по беседам она Дарья везде похваляется, что она так нарочно сделала». А Федьке было не до шуток: «И от той порчи в конец я погиб и женишки отстал». Следователи потом дознались, что было у Дарьи много других ведовских грехов. Ту же половую беспомощность она наслала еще и на Федькиного тестя Свирида Свиридова. Причины содеянного в документах не уточняются[305].
В 1653 г. стольник Федор Лодыженский женил двух своих дворовых людей, но их «обоих перепортили на свадьбах, совокупленье у них отняли». В грехе спьяну признался некий Сенька. Когда его схватили, он обязался все исправить и потребовал принести ему чеснока. Каждому порченному он дал «по три зуба чесноку и велел им есть». От этого они тут же «исцелели». Но на колдуна Сеньку таки донесли, и ему досталось[306].
Царским указом в 1647 г. шацкому воеводе поручалось неких Агафью и Терешку Ивлева «у пытки распросить и пытать накрепко и огнем жечь, кого именем и каких людей они портили и до смерти уморили, и кому именем и каким людям килы и невстанихи делали, и кто с ними тем мужикам и женкам такое дурно делал, и где и у кого именем Терешка Ивлев такому ведовству и всякому другому учился». Агафьица вскоре подтвердила, что «к мужикам килы присаживала и невстанихи делала», а с сестрой Овдотьецей «испортила и уморила до смерти приказного дьячка боярина князя Никиты Ивановича Одоевского Федьку Севергина» и еще «крестьянина Степанка Шахова». А также она присадила килу деверю своему Степанку. При обыске у нее нашли и «кильный стих», и прочую колдовскую гадость. Заговор на килу был такой: «На море-окияне, на острове Буяне стоит сыр дуб крепковист, на дубу сидит черн ворон, во рту держит пузырь, и слетает с дуба в море, а сам говорит: “Ты, пузырь, в воде наливайся, а ты, кила, у него развымайся”». «А ключ де тому стиху, как та птица воду пьет, и сама дуется, так бы того кила дулась по всяк день и по всяк час от ея приговору».
С «невстанихой» сложнее. Дважды ее делала Федьке Агафья «нитью мертвого человека с приговором» за то, что «мимо ея ходил к Сафрошкиной жене Тимофеева». Помогала Федьке от «невстанихи» Авдотья: «Лила де сквозь пробоя воду с приговором и ему давала пить». Кроме того, Агафья, чтоб привязать Федьку, дважды давала ему в кислых щах его собственное «естество» (сперму). А после того, как Федька на Агашке не женился, то она стала «портить» его «на смерть», подмешивая в питье могильную землю и «наговорные коренья». Агашку и ее свекра Терешку потом казнили[307].
В зоне особого риска были новобрачные. С ними всегда что-то приключалось, и не всегда хорошее. На них дули, про них думали, кормили чем-то не тем и бросали под ноги что-то с наговором. В 1646 г. крестьянин Тимошка бил челом на колдуна Степана Тихонина, что, «как сын мой ехал от церкви от венчанья», тот, «вышед из своих ворот, кинул под него щепу»