оправдаться, что «тот корень не лихой, а носит она его с собой от сердечной болезни». Тогда ей пригрозили пыткой, после чего она созналась: «Ходит де в Царицыну слободу в Кисловку к государевым мастерицам к Авдотье Ярышкине и к иным жонкам, зовут её Танькою. И она де той жонке била челом, что до нее муж лих, и она ей дала тот корень, который она выронила; а велела ей тот корень положить на зеркальное стекло, да в то зеркало смотреться и до нее де будет муж добр». Таньку схватили. На очной ставке она подтвердила, что корень дала, но не согласилась с тем, что ходит к другим мастерицам. Так через 5 дней дело доложили царю, но результат его не устроил.
Михаил Федорович приказал отправить интриганок к пытке и дознаться «подлинно», поскольку они уже меняли показания и веры им не было. Ведь «если и действительно она пыталась у той жонки избавиться от лихова мужа», то Антониде «по своему воровству» следовало «тот корень держать у себя на подворье, а к Государю во дворец его носить не пригоже». И «коли она тот корень принесла» в царские палаты, то «для чего принесла и по какому умышлению»? Хотела ли портить детей царских или Государя или Царицу? С кем у нее сговор? Кто ее «засылал»? Была ли у Таньки иная задумка лихая?
Тем же вечером 5 февраля 1635 г. баб пытали в присутствии окольничего Василия Ивановича Стрешнева и дьяка Тараканова. Даже доведенные до огня, они подтвердили все как прежде. Чуть больше сообщила только Танька: «Родом она города Орла, бывала стрелецкая жена, да после того овдовела и шла за бродящаго человека за Гришку плотника», а живут они оба «в Москве на дворничестве у Меншова Головачова». Антонида присылала к ней за помощью, «чтоб ее муж любил», и «она дала ей корень, зовут его обратим, а велела ей тот корень положить на зеркальное стекло да в то зеркало смотреться». Корень дала она «мастерице не с умышления, по ее прошенью, а держала его у себя спроста» и «Государя и Государыню и их Царских детей кореньем и иным ничем не порчивала и портить не хачивала и засылки к ней об том от верхних боярынь и от постельниц и от мастериц и из иных чинов ни от каких людей не бывало». На том им поверили. Ведьмы были изобличены, но поскольку на царя покушения не было, то жизнь им сохранили. Муж с женой Чашниковы были сосланы в Казань «за опалу в ведовском деле», а Гриша Плотник с Танькою – в Чаронду, откуда им в Москву переезжать запретили, «потому что та Гришина жена ведомая ведунья и с пытки сама на себя в ведовстве говорила»[313].
Колдуньи не справились, и бог миловал. Но через несколько лет при дворе опять заговор. В ноябре 1638 г. несколько мастериц поссорилось из-за какой-то пропажи. Заподозрили Марью Сновидову, сестра которой Домна Волкова обратилась к ее мужу, чтоб тот «жену свою поучил гораздо», а потом и сама хотела «выучить ее в светлице перед всеми мастерицы, чтоб она впредь не дуровала». Но Марья заявила о своей невиновности и обвинила в клевете коллегу-мастерицу Дарью Ламанову, а кроме того, сказала, «да будет известно» («ино де и то будет наружу»), что та «на след Государыни Царицы сыпала песок!» Фактически речь шла о государственном преступлении, поскольку запрет на такие магические ритуалы оговаривался в подкрестной присяге. Услышав такое заявление, одна из мастериц, а дело было в общей их палате для работ, Авдотья Ярышкина, возмутившись, хватанула доносчицу плетеным батогом по голове, крикнув: «Не ври, жидовка! Как ты такие слова говоришь?! Пропадет из-за них голова твоя!» Но Марья осталась при своем, а потом вместе с подружкой Степанидою Арапкою составила письменный извет на Дарью. Там она, кроме всего прочего, упомянула, что во дворец к Ламановой захаживала какая-то неизвестная женщина.
Розыск опять поручили Стрешневу и Тараканову. На обвинения Дарья парировала, что приходила к ней золовка, а водила она ее к себе только чтоб медом угостить, и ничего на след государыне никогда не сыпала. Но сыщикам было поручено дознаваться «на крепко» и пытать. Ламанова постояла немного, заплакала и начала виниться: «Что будто на след Государыни сыпала песок, перед Государем и перед Государынею виновата, нечто де будет то слова она подругам своим молвила сопьяна и в том де волен Государь и Государыня Царица». Злодеяние было выявлено, но на том дело только началось.
Затем допрашивали Степаниду Арапку. Та сообщила, что Дарья звала ее как-то с собою за Москву-реку к той самой ведьме, которая обеспечила злодейку песком, который та сыпала царице на след. Ламанову опять привели к пытке. Оказалось, что да, есть такая «баба», «зовут Настасьицею, живет за Москвою рекою на всполье», а познакомила их та самая Авдотья Ярышкина, от которой кляузница Марья по голове получила. Та Настасьица «людей приворачивает, а у мужей к женам сердце и ревность отымает; а наговаривает на соль и на мыло; да тое соль дают мужьям в естве и в питье, а мылом умываются». Авдотье она сильно помогла с мужем, который теперь «что она Авдотья ни сделает, а он ей в том молчит». Помогала еще, «наговариваючи», другой золотошвейке, Анне Тяпкиной, «чтоб муж ее Алексей Коробанов добр был до ее Анниных детей». Наконец, Ламанова призналась, что приводила во дворец не золовку, а именно ту ведьму Анастасию («Настасьицу»).
Оказалось, что сатанинские служители пробрались буквально в личные покои правоверных государей. Колдунью немедленно разыскали и доставили для «распросов»: звали её Анастасия, Иванова дочь, родом Черниговка, а замужем она была за выходцем из Польши – за литвином Янком Павловым. Таак! Наметился международный след. Настасьица на пытке запиралась, но ее начала раскручивать сама Дарья Ламанова, которая активно сотрудничала со следствием: «Помнишь ты сама, говорила она ей, как мне про тебя сказала мастерица Авдотья Ярышкина и я по ее сказке к тебе пришла и ворот черной своей рубашки, отодрав, к тебе принесла, да с тем же воротом принесла к тебе соль и мыло. И ты меня спросила, прямое ли имя Авдотья, и я сказала тебе, что прямое и ты в те поры той моей рубашки ворот на ошостке у печи сожгла и на соль и на мыло наговорила, а как наговорила и ты велела мне тот пепел сыпать на государский след, куда государь и государыня царица и их царские дети и ближние люди ходят; и тебе де в том от государя и от царицы кручины никакие не будет, а ближние люди учнут любити. А мылом велела ты мне умываться с мужем, а соль велела давати ему ж в питье и в естве, так де у мужа моего серцо и ревность отойдет и до меня будет добр». Ходили к ворожейке и другие. С Дарьей там бывали Васильева жена Колоднича и Семенова жена Суровцева.
Настасьица два дня упиралась, терпела огонь и дыбу, но потом сломалась, признавшись, «что мастерицам, Дарье Ламановой и ее подругам, которых знает, а иных и не знает, сжегши женских рубашек вороты и наговоря соль и мыло давала, и пепел велела сыпать на государьский след, но не для лихова дела, а для того, как тот пепел государь и государыня перейдет, а чье в те поры будет челобитье и то дело сделается; да от того бывает государская милость и ближние люди к ним добры». Стрешнев с Таракановым продолжили развивать тему, выискивая связи за границей: «Сколь она давно тем промыслом промышляет и от Польского, и от Литовского короля к мужу ее литвину Янке присылка или заказ, чтоб ее государя и государыню испортить, был ли?»
Польский след Настасьица наотрез отвергла. Заявила, что занимается лишь приворотом мужей, и немного описала технологию, при чем тут зеркало, соль и мыло: «как люди смотрятся в зеркало, так бы муж смотрел на жену да не насмотрелся; а мыло сколь борзо смоется, столь бы де скоро муж полюбил; а рубашка, какова на теле бела, столь бы де муж был светел». Все слова кудесница наговаривала «не лихие», но только «чтоб государь и государыня жаловали, а ближние люди любили». Учила ее этому некая Манька, по прозвищу Козлиха, что живет за Москвою-рекою у Покрова.
Ведьму Маньку тоже отловили, пытали и вывели на чистоту – она во всем призналась, что учила Настасьицу ворожить, что сама унаследовала умения от матери родной Оленки, которая померла семь лет назад. Повторила пояснения про магические технологии, известные уже по другим показаниям, про наговоренные зеркало, соль, мыло: «Как смотрятся в зеркало да не насмотрится так бы муж на жену не насмотрелся»; «Как тое соль люди в естве любят, так бы муж жену любил»; «Сколь скоро мыло с лица смоется, столь бы скоро муж жену полюбил». Добавила про лечение жабы во рту (молочницы; стоматита): «А жабу у кого прилучится во рте уговаривает: Святый Ангел Хранитель умири и исцели у того имянем, у кого прилучится, болезнь сию».
Сдала Манька и всех других московских колдуний, которые «подлинно умеют ворожить»: «Одна живет за Арбацками вороты, зовут Ульянкою, слепая; а две живут за Москвою рекою, одна, [Феклица], в Лужниках, а другая, зовут Дунькою, в Стрелецкой слободе». Всех членов профсоюза арестовали, но они тоже сначала упирались, «что Манки не знают и сами не ворожат и с ворожеями не знаются». Потом под пыткой все рассказали.
Колдунья Улька сообщила, что «она только знает, что около малых детей ходить, кто поболит и она их смывает, и жабы во рте уговаривает, да горшки на брюха наметывает, а наговорные слова у ней таковы: Ангел хранитель утиши во младенце сем, у кого объявится, болезнь сию, да наговоря на воду детей смывает; а жабы во рте давит да теми ж словы наговаривает». Потом добавила, что «не одним тем промышляет, есть де за нею и иной промысел: у которых людей в торговле товар заляжет, и она тем торговым людям наговаривает на мед, а велит им тем медом умываться, а сама приговаривает, как пчелы ярыя роятся да слетаются, так бы к тем торговым людем для их товаров купцы сходились». Еще она «мужей к женам приворачивала» и «наговаривала на хлеб с солью да на мыло» по тем же принципам, что у других. «А у кого лучится сердечная болезнь или лихорадка или иная какая [в]нутреная болезнь – и она тем людям, наговариваючи на вино да на чеснок да на уксус, давала; а в приговоре наговаривала: утиши сам Христос в том человеке болезнь сию, да Увар Христов мученик, да Иван Креститель, да Михайло Архангел да Тихон святый и иные божественныя слова, а не лихие, – и от того тем людем бывала легость».