вот на Пушкарском дворе выяснили, что шесть лет назад помер там Филька по прозвищу Сусальник. Жена его сказала, что «болезнь была на нем сухотная, весь был распух, и был болен с год, и лежал он семь недель», но вот про их знакомство с Афонькой никто ничего не знал. Не знал Афоньки также Степан Шишенок, у которого никогда килы не было, а брат его Иван за год до того помер. За женку Аниску 16 человек из числа «слободчиков и отставленых стельцов», а всего 600 человек «стрельцов матери и жены их», побожились «по государеву целованию», что «воровства за нею и всякого дурна, и блядни, и ведовства не слыхали, и на людей она дурными ничем не похвалялась, жена де она добрая». Потом искали сатаниста Фомку. Был отправлен для этого стрелецкий голова Степан Алалыкин и с ним 100 стрельцов, а также сам Афонька «для опазныванья». Никакого Фомки на Ваганькове они не нашли, но по указанию Афоньки схватили псаря Максимку Алексеева, который якобы должен знать, где нехристь обитает. На допросе Максимка сказал, что ни про какого Фомку никогда не слышал. Тогда Афонька вспомнил, что Фомку хорошо знает отставной стрелец Федька Григорьев, который живет «на Рождественой улице на монастыре у Николы Божедомского». Туда вместе с Афонькой побежал отряд из 20 стрельцов во главе с Андреем Волынским. Расхаживая по монастырю, Афонька указывал на дворы, в которые немедленно ломились стрельцы, но никакого Федьки не нашли. Местные сказали, что про такого не слышали. И так далее. Впрочем, некоторые результаты были, и версия о масштабах бесовской хитрости подтвердились. На дворе стрельца Гришки Казанца «в избе в коробках вынято коренье и травы и кости и раковины», а также «громовая стрелка да чертов палец» (сосулька из спаянного от удара молнии песка и кусок раковины ископаемого головоногого моллюска). А на соседнем дворе стрельца Томилы Иванова сына Тельнова у его жены у Афимьицы «в трех узелках травы разныя». Афимьица сказала, что травки ей достались от прежней жены Томилки, а та парила ими себе горло, когда болело. Гришкина жена Катеринка тоже не во всем разбиралась, поскольку свез все найденное сам Гришка, «а для чего держал, того она не ведает». Хотя вот «траву чечуйную» Катеринка пьет, когда «понос изоймет». Еще «сенной скип, сказала, привез муж ее с Валуйки, а дают пить от поносу, и у кого выдет задний проход». Были там также «трава божья», которую «привез муж ее из Астрахани для духу»; семена горчицы; «корень ир», что «кладут в вино для духу»; «кость говяжья», что «купил муж ее, хотел делать к ножу черен»; «обломок камени», который «держала у себя для диковины»; «два корешка желты», что «желтят у сапог подошвы»; и «четыре травы разных цветов». Но самое примечательное, что вместе с кореньями хранилось письмо с известием о падении орла над головой римского цесаря и явлении, как сказал «галанский немчин Вилим Фандоблок», мессии («нового пророка») в Калабрии – «на границе меж Шпанской и Турской земли». Там же был лист с текстом необычной молитвы «Сон Богородицы».
3 августа 1642 г. допрашивали Гришку Казанца. Про текст «Сна Богородицы» он сказал, что использовал его как амулет, поскольку он предохраняет от пулевых ранений: «Кто то письмо на себе носит, и того человека стрельба не возьмет». А письмо про мессию дал ему подьячий Разрядного приказа Федор Семенов. Последний подтвердил, что да, дал Гришке какую-то «драную бумагу на заряды», а была она частью «отписки изо Пскова». И не секретный это документ, а макулатура. Копия текста в записях приказа сохранилась.
После стольких работ из обвиняемых у следователей остался один Афонька, к которому вскоре даже бесы интерес потеряли и перестали помогать. Он начал впадать в беспамятство и отрекаться от своих слов. Мученичество, как известно, даже пыточное, обращает к благочестию. 5 июня на допросе Афонька сказал, «что его государыню царицу портить никто не научал и сам он того, чем портят, не знает». 3 августа заявил, что на всех стрельцов «клепал напрасно» «для того, чтоб ему не вскоре умереть». 23 августа вдруг признался, что «хотел ее, государыню, портить с малоумья, а никто его на такое дело не научал». 2 ноября подтвердил то же и покаялся: «Коли де он отвергся Христа, и тогда ему бесы помогали и во всем его слушали, что им велит делать, а как де его пытали в первыя и с тех мест он бесей и по ся мест не видал, а верует он ныне в Господа нашего Исуса Христа и помочи де ему ныне от беси некакия нет».
За восемь месяцев Афонька на пытках получил 137 ударов и трижды был обожжен. 20 августа 1642 г. бояре по сыскному делу «приговорили» его «в срубе сжечь», поскольку «в распросе своем до пытки и с пыток говорил сам на себя, что он, Офонька, Господа Бога и Спаса нашего Исуса Христа и православныя крестьянския веры отвергся и животворящий крест Христов под пяты клал», а кроме того «с бесы знался и на людей бесов по ветру воровством напущал и кореньем многих людей портил». И он же «говорил сам на себя до пытки и с пыток и перед государем царем и великим князем Михаилом Федоровичем всея России и перед благоверною и христолюбивою царицею и великою княгинею Евдокиею Лукьяновною винился», что «было ему ее, государыню, портить напущать по ветру бесей и коренье в питье класть и всякими мерами домышлятца, чтоб ее государыню испортить». Перед аутодафе Афоньке следовало «отсечь руку да ногу». Казнь должна была состояться «на Болоте или на площади». Но государь русский милостив даже к таким злым колодникам. 17 мая 1643 г. царским указом колдуна было велено сослать в «Сибирский город на Тару», где держать в тюрьме «с большим береженьем»[315].
Не с той стороны демоны зашли. Стрешневы были ближайшими родственниками царицы, и, конечно, было очень странно действовать через них. Путь колдуна Афоньки оказался ошибкой.
Государево благополучие испортили иностранцы. В 1643 г. дипломаты вроде бы условились о браке царевны Ирины Михайловны с датским королевичем Вальдемаром. Жених прибыл в Москву 21 января 1644 г. После пышной встречи начались переговоры о «докончании» мира с Данией и последующей свадьбе. Тут все застопорилось. Иностранец не захотел переходить в православие. Он даже допускал крещение по Восточному обряду своих будущих детей и соблюдение постов, но сам перекрещиваться не желал наотрез. Более того, после его размещения в Кремле стали заметны странные манеры визитера. Королевич занял двор, принадлежавший прежде Борису Годунову, и каждый день там «бесновался», «по своему беззаконию, обычаю и вере»: «в трубы и органы и прочие разные писки не преставали играть на его дворе, а об ином срам и писати». При дворе благочестивого царя стали сомневаться в правильности выбора родственника. Михаил Федорович был крайне опечален.
Уже в мае 1644 г. Вальдемар заявил, что хочет вернуться домой. Ему отказали. Наивные русские полагали, что смогут стерпеть нрав иноверца, совладать с дьявольщиной, которой он был привержен, и усмирить к правоверию. Напрасно. В этой борьбе сошел царь Михаил, впал в «маланхолию», насланную инородными нехристями, и умер внезапно 13 июля 1645 г. совсем не старым, на 49-м году жизни. Чуть более месяца пережила его царица Евдокия, преставившаяся 18 августа 1645 г. В этих бедах датчанина решили отослать домой за море[316]. Свадьба с Ириной не состоялась. Духовный вред нанесли одни лишь переговоры. Замаливать пришлось следующему поколению.
Новым царем стал 16-летний Алексей Михайлович (1629–1676). Опять ему присягали с обязательством не наводить «порчу», «никакого лиха», не подсовывать «зелья и коренья лихого», «оберегати накрепко», «беречи ото всякого дурна»[317], но потом – как с его отцом – обманывали, злобой искушались. Первым делом, как обычно, пытались подобраться через ближний круг, через жену и родственников.
Алексей был молод, но уже сирота. Похоронив родителей, он вынужден был полагаться на доверенных бояр, среди которых выделялся Борис Иванович Морозов (ум. 1661), его дядька, бывший за отца. Он принимал деятельное участие в подборе невесты государю.
Зимой 1646–1647 г. устроили традиционный смотр девиц. В столицу свезли около 200 кандидаток. Государю показали только шестерых. Понравилась ему Евфимия Федоровна Всеволожская, дочь касимовского помещика Рафа Всеволожского, которой он по обычаю вручил ширинку (убрус, платок для женского головного убора) и кольцо в знак обручения. После этого ее отвели переодеться в царские наряды, а когда вернули, то с ней случился припадок – девушка потеряла сознание. Произошедшее было распознано как порча и бесовство, а потому вынесен приговор: невеста «к государевой радости непрочна».
Планируемый брак немедленно расстроился. Кажется, что проклятье, которое висело над первыми невестами царя Михаила, перекинулось на избранниц его сына. Опять глумились демоны над православным властелином.
Беглый подьячий Посольского приказа Григорий Котошихин подал в 1666 г. малолетнему шведскому королю Карлу XI записку о состоянии современной ему России, в которой, в частности, упомянул околдованную невесту царя Алексея:
«Искони в Росийской земле лукавый дьявол сеял плевелы свои, аще человек хоть мало приидет в славу и честь и в богатство, [не] возненавидети [его] не могут. У некоторых бояр и ближних людей дочери были, а царю об них к женидбе ни об единой мысль не пришла: и тех девиц матери и сестры, которые жили у царевен, завидуя о том, умыслили учинить над тою [из]обранною царевною чтоб извести, для того, надеялись что по ней возмет царь дочь за себя которого иного великого боярина или ближнего человека; и скоро то и сотворили, упоиша ея отравами»[318].
Английский врач Самуил Коллинс, служивший при царском дворе в 1659–1668 гг. и опубликовавший об этом воспоминания в 1671 г., подтверждал, что в России «свадьбы людей высшего состояния редко обходятся без колдовства». Однако в случае с Евфимией Всеволожской допускал объяснение физическими обстоятельствами, подстроенными недоброжелателями: «Женщины так крепко завязали волосы на ее голове, что она упала в обморок; а они разгласили, что у нее падучая болезнь»