И что же он сделал?
Ошеломив, даже шокировав их, он рассказал приятелям то, чего на протяжении двух месяцев не рассказывал никому, и сделал это так, словно всегда был одним из них, соглашался с ними – словно не боролся изо всех сил с адской смесью цинизма и суеверий, благодаря которой Дуччо Киллери навечно попал в разряд чернокнижников. Он в точности передал им ужасные слова, брошенные Неназываемым в адрес несчастных созданий («Вы покойники! Вы уже покойники, теперь и меня угробить хотите!»); с невероятным сочувствием изобразил облегчение, с которым обречённые, но ещё ничего не подозревавшие стюардессы выводили их из самолёта; наконец, представил себя человеком, испытавшим глубочайшее, всепоглощающее прозрение, – избранным-коему-был-явлен-божественный-знак. Это было совсем на него не похоже, ведь на самом-то деле он хотел или, по крайней мере, собирался сделать нечто совершенно иное, но тем вечером, поболтав со старыми приятелями, вывалив на них груз своих бед и впечатлив их, как не впечатлял ещё никого и никогда, он сделал именно это. Чем обрёк друга, спасшего ему жизнь, на роковой жребий, с которым сам столько лет боролся и который столько лет отрицал – жребий, от которого Дуччо Киллери так до конца жизни и не суждено было избавиться.
А на следующий день, с душой запятнанной и как никогда лёгкой, отправился к морю, чтобы влюбиться в Луизу Латтес.
-ться без ошибки (2009)
ср 20 мая
Добрый вечер. Подскажите, если не сложно, этот номер по-прежнему принадлежит доктору Марко Каррере? Прошу прощения за беспокойство
20:44
Да, это всё ещё мой номер. А Вы кто?
20:44
Здравствуйте, доктор Каррера. Это Каррадори, бывший психоаналитик Вашей, как мне думается, уже бывшей жены. Хочется надеятся, что, выйдя на связь после столь долгого перерыва, я Вас не побеспокою, однако если я ошибаюсь, скажите мне это откровенно и действуйте так, словно я Вам никогда не писал. В противном случае я бы попросил Вас указать время, когда я могу позвонить Вам, завтра или в любой удобный Вам день, поскольку мне нужно с Вами поговорить.
20:45
Можете позвонить завтра утром, в 9.30 примерно, но при одном условии
20:49
Каком условии?
20:49
Научитесь писать «тся-ться» без ошибки
20:50
Дружеская шутка. Без обид, ладно?
20:50
Прошу меня простить. Я имел в виду «надеяться». До завтра. И спасибо
20:54
До завтра
20:54
Как всё прошло (2010)[12]
– Алло?
– Здравствуйте, доктор. Это Каррадори.
– Доброе утро.
– Можете говорить?
– Да, вполне.
– Правда? Я Вас не отвлекаю?
– Нисколько не отвлекаете. Как Вы?
– Хорошо, а Вы?
– Тоже неплохо.
– Прекрасно. Я рад.
– Скажите, доктор Каррадори, я не обидел Вас вчера этими «тся-ться»? Я ведь просто пошутил, но с этими эсэмэсками не поймёшь, шутит кто или серьёзно...
– Нет, что Вы. Мне и самому было стыдно, я ведь обычно таких ошибок не допускаю, а вот вчера уж и не знаю, что со мной случилось...
– Да, бывает. Просто я подумал, что мой ответ мог Вам показаться несколько грубоватым, мы ведь друг друга почти не знаем...
– Не беспокойтесь, я и не думал обижаться. И Вы тоже сразу сказали, что шутите.
– Вот и хорошо. Итак, чем я могу помочь?
– Ну, если коротко, мне хотелось бы, чтобы Вы рассказали, как всё прошло. Если, конечно, Вы не против.
– Что прошло?
– Эти годы. Ваша жизнь. Её жизнь.
– Ах да, разумеется...
– Хотя сперва, наверное, мне стоит рассказать о себе. Согласны?
– Да, пожалуй.
– Потому что несколько месяцев спустя после... в общем, после нашей встречи десятилетней давности я ушёл из профессии. Покончил с ней. Начисто. В технических терминах это называется burnout, выгорание. Для простоты скажем, что я не смог вернуться в ту систему правил, из которой вышел, явившись к Вам.
– Из-за меня, значит...
– Нет, благодаря Вам. Знаете, я ведь теперь и представить себе не могу, что снова займусь психоанализом. Я был очень несвободен. Психоанализ – это ловушка.
– О, мне можете не рассказывать... И в какой сфере теперь?
– Экстремальная психология. Записался в программу ВОЗ, занимаюсь оказанием психологической помощи населению, пострадавшему в результате катастроф.
– Чёрт возьми! Это интересно!
– Так что в последние годы я мало бывал в Италии.
– Ваше счастье!
– Сейчас, например, только вернулся с Гаити. И через две недели лечу обратно.
– Да, землетрясение – страшная штука...
– Самый чудовищный катаклизм в современной истории, уж поверьте. Нам такое и в страшном сне не снилось.
– Представляю... Точнее, не представляю.
– Это реальная работа, доктор Каррера, по-настоящему нужная. Люди, потерявшие всё, дети, старики, оставшиеся без поддержки, – все они должны жить дальше, потому что так им предначертано. И дело здесь не только в материальных проблемах. Поверьте, самое полезное, что я могу сделать, – это помочь им постичь собственную жизнь.
– Я вам верю.
– Но, признаюсь, много раз за последние годы, несмотря на колоссальный объем работы, которую приходится проделывать, несмотря на трудности, лишения, а зачастую и разочарования, потому что во многих странах мира помощь психолога отвергают, особенно там, где она нужна больше всего... В общем, несмотря на всю эту, так сказать, наполненную событиями жизнь, я много, клянусь, очень много раз за последние годы ловил себя на том, что думаю о Вас.
– Неужели? И почему же?
– Ну, в первую очередь потому, что, как я уже сказал, Вы стали причиной, по которой я расстался с профессией. По сути, не приди я тогда к Вам, не решись нарушить правила, которые до тех пор неукоснительно соблюдал, моя жизнь не изменилась бы. И только одному Богу известно, как ей нужны были эти изменения. Но главное, я столько раз думал, что так ничего и не знаю о Вас, Вашей дочери, Вашей жене... бывшей жене, полагаю? Вы ведь разошлись? Видите, я даже этого не знаю.
– Да, и так далеко, насколько это было возможно.
– Понимаете, доктор: стоило мне выйти за рамки, навязанные профессией, как информационный вакуум стал совершенно невыносимым. И теперь мне просто необходимо узнать, что случилось с вашими жизнями, поскольку я в них вмешался, вмешался активно, а не остался, как следовало бы, сторонним наблюдателем. Так что же всё-таки с вами сталось?
– Как видите, она меня не убила.
– Это уже что-то...
– Как и я её.
– Прекрасно. А из того, что всё-таки случилось?
– Ну, что случилось... Много чего случилось... Для начала, вскрылось всё то, что она знала, а я – нет, и мы расстались. Лучше поздно, чем никогда. Потом она, чтобы успеть скрыться, предъявила мне клеветнические обвинения и сбежала в Германию с парнем, которого знала, наверное, гораздо лучше, чем меня.
– А девочка?
– И девочку, которой, кстати, уже двадцать один год, с собой забрала. Но этот приём, скажем так, не сработал, и через год Адель вернулась ко мне в Италию.
– Слава Богу. Я как раз настоятельно предлагал ей этот вариант, когда она... ну, знаете... в общем, когда она прорабатывала план, о котором я пришёл Вам рассказать. Я настаивал на том, чтобы она оставила дочку Вам и жила своей жизнью с тем мужчиной, не втягивая Вас. А другой ребёнок? Тот, которого она ждала, когда бросила сеансы? Что с ним?
– Родился, уже в Мюнхене. Точнее, родилась, учитывая то, что это снова была девочка, Грета. Собственно, из-за неё и пришлось уехать. Адель так страдала от этой своей...
– Вы о чём?
– О том, что нить к ней вернулась. Помните, нить за спиной, из детства? Марина же Вам рассказывала?
– Да, конечно.
– В общем, с помощью Вашего коллеги нам удалось избавиться от неё ещё до того, как девочка пошла в школу. Но в Германии она проявилась снова: Адель даже из дома не могла выйти. Тогда-то я и перевёз её к себе, в Италию.
– И нить снова пропала.
– Точно. Я долгие годы считал, что её рефлекторной реакцией, связанной с фехтованием, но Ваш коллега оказался прав – фехтование было ни при чём. Всё дело во мне.
– Понимаю. И как она сейчас?
– Адель?
– Да.
– Нормально. Да, вполне нормально.
– А Ваша бывшая жена?
– Не слишком хорошо. По-прежнему в Мюнхене, но с отцом другой дочери тоже рассталась. Работать не может, в основном мотается по клиникам. Проходит достаточно серьёзное лечение.
– Насколько серьёзное?
– Честно говоря, понятия не имею. Достаточно серьёзное. Знаю только, что до определённого момента они с Аделью встречались раз в год, летом, когда уезжали вместе на две недели в какой-то санаторий или вроде того, в Австрии. Но вот уже несколько лет, как они не виделись.
– Что ж, значит, случилось худшее.
– Думаю, да. Стала призраком, воспоминанием. Но знаете, несмотря на весь тот вред, что она мне причинила, я зла не держу. У неё ведь вся жизнь вдребезги разлетелась, в буквальном смысле.
– Ну а Вы, как Вам жилось одному с дочерью? Так и остались в Риме? Или переехали?
– Не обижайтесь, доктор Каррадори, но разве можно пересказать десять лет жизни по телефону?
– Вы правы. Тогда скажите мне всего одну вещь: Вам было больно?
– Я бы сказал, что да. И весьма.
– А теперь прошло? По крайней мере, уже не так сильно болит? Хотя бы у вас двоих, потому что, боюсь, у Вашей бывшей жены боль не пройдёт никогда...
– Доктор Каррадори...
– Ладно, просто скажите, что вы с дочерью живете нормальной жизнью. Скажите хоть это!
– Ну... да. Мы живём практически нормальной жизнью.
– То есть вы справились?
– Так никогда не скажешь, но если я правильно понимаю, о чём Вы, то да: нас это не уничтожило.
– Спасибо, доктор Каррера.
– За что?
– За то, что рассказали мне всё это. Я серьёзно. И прошу прощения за вторжение.