не позволял распасться крохотному, очень хрупкому мирку, который без него исчез бы с первым же дуновением ветра, и это ощущение придавало ему невиданные ранее силу и смелость; а сам он тем временем успел подготовиться к тому, что этот мирок всё равно исчезнет, поскольку, как он прекрасно знал, todo termina[17], и через какую-то тысячу лет Венеция совсем уйдёт под воду, и, как он знал ничуть не хуже, todo cambia[18], и примерно через тринадцать тысяч лет из-за явления, именуемого «предварением равноденствий», на Северный полюс небесной сферы станет указывать вовсе не Полярная звезда, а Вега – но есть множество путей к концу и множество способов измениться, так что задачей Марко было служить пастырем, провожающим людей и вещи к достойному финалу и к правильным переменам. Целых девять лет.
И за эти девять лет он не потратил впустую ни единого дня, ни единого евро, не принёс ни единой напрасной жертвы. Несмотря на всю свою занятость, он даже умудрился втиснуть в этот период моменты чистого покоя, чистого веселья, передав, например, дочери свою страсть к морю – в Болгери, где, несмотря на тяжкие воспоминания, всё оставалось совершенно таким же, как сорок лет назад, – и горам: кататься зимой на лыжах, но не ради спортивных побед, как сам он мальчишкой (особенно если учесть, что он чаще проигрывал), а ради удовольствия отдаться полёту по лесной трассе, точно зная, как избежать травм; а летом бродить по тем же самым лесам, чего он мальчишкой никогда не делал, в надежде сфотографировать какое-нибудь дикое животное, подловив его в тот краткий миг, когда оно соизволит смерить человека взглядом, прежде чем отнести к разряду вещей категорически не интересных и, отвернувшись, сосредоточить своё любопытство на более важных творениях природы – покрытых мхом камнях, странных дырах в земле, опавших листьях. Адель же отплачивала ему тем, что росла здоровой и жизнелюбивой, успешно училась в тех же школах, где в своё время учился он, избегала неприятностей, в которые частенько впутывались её сверстники, и активно занималась спортом – впрочем, не самым привычным. Бросив фехтование, она посвятила себя чистому, несоревновательному атлетизму и направила заложенную отцом страсть к морю и горам в практики, наиболее чётко отражавшие её жизненную философию, – сёрфинг и скалолазание, к которым проявила недюжинные способности. Это позволило ей в совсем ещё юном возрасте пополнить ряды тех сообществ, из которых, однажды попав туда, уже никто не уходит, поскольку это сообщества по увлечениям, объединяющие любителей со всего мира – а Адель так и осталась любительницей – в поисках невероятных пляжей и скальных стен, огромных волн и крутых склонов, но прежде всего – избавления от обывательских забот, способного привить нашедшим его иммунитет к несчастью. Пока Адель не подросла, Марко из предосторожности сопровождал её в самые отдалённые и, вместе с тем, самые красивые места Европы – вроде Капо Манну, пляжа Ла Гравьер или Вердонского ущелья, – а после бродил весь день один, фотографируя животных или приглядывая издалека за этой шайкой-лейкой, вместе с которой его дочь убегала седлать волну или лазать по скалам, и время от времени присоединялся к ним за ужином, но чаще ужинал в одиночестве в каком-нибудь рекомендованном путеводителем местечке, ожидая, пока дочурка вернётся в отель типа «постель и завтрак», где они остановились, – и Адель всякий раз возвращалась, сама, без какого-либо принуждения, неизменно трезвая, вполне осознавая опасности, которые, как подсказывали её шестнадцать лет, всегда сопутствовали избытку свободы. Ближе к совершеннолетию Адель начала ездить на эти сборища одна, и Марко постепенно научился не сходить с ума от беспокойства и одиночества за время её отсутствия, а радоваться, видя искреннюю благодарность дочери, когда та возвращалась, чтобы на долгие месяцы погрузиться в учёбу и работу, – поскольку Адель к тому времени уже не только училась, но и работала. Она поступила на факультет физкультуры и спорта, корпуса которого весьма кстати располагались как раз напротив офтальмологической клиники больницы Кареджи, где работал Марко, поэтому они то и дело встречались и часто обедали вместе; а также взяла полставки в своём тренажёрном зале, где вела занятия аэробикой, которые посещали в основном солидные дамы, ровесницы её отца, а когда зал оснастили скалодромом – ещё и группы по скалолазанию для малышей и начинающих взрослых. Конечно, зарабатывала она немного, но определённо больше, чем Марко в её возрасте, играя вместе с Неназываемым в азартные игры, и, в принципе, вполне достаточно, чтобы самой платить за одежду, бензин для «Рено-Твинго» и – что было неизбежно, но в её случае, вероятно, всё же необходимо – услуги психоаналитика. Хорошая девочка, правда, лучше и не пожелаешь, да ещё и красивая – той же непосредственной и трогательной красотой, что и её мать, хотя и несколько смягчённой кое-какими очаровательными несовершенствами. Вот почему он считал, что вскоре Адель выпорхнет из гнезда. Дошёл даже до того, что спланировал их разлуку: готов был cодержать ещё много лет – денег он подкопил, – чтобы дать ей время спокойно доучиться, не бросая своих увлечений и не забивая голову материальными вопросами; готов был и к тому, что однажды она оставит Флоренцию, или Италию, или Европу, чтобы поселиться в каком-нибудь райском местечке в жопе мира, и тешил себя мыслью когда-нибудь бросить всё и присоединиться к ней; он даже готовился вдруг обнаружить её довольно раннюю беременность (которая и в самом деле случилась) и выглядеть не слишком расстроенным, когда она расскажет ему об этом, возможно, держа за руку одного из тех парней с идеальными торсами, с которыми общалась на своих сборищах. И тем не менее, как это всегда бывает, когда заранее просчитываешь грядущие события и думаешь, что ничего не упустил, ход Адели всё-таки застал его врасплох. «Это будет Человек будущего, папа». «Ясно, но отец-то кто?» И в ответ – ничего. Человеку будущего уготовано было появиться на свет без отца, а Адели – стать довольной жизнью матерью-одиночкой, не знающей тревог и сожалений. Что же касается отцовской функции, её должен был исполнить тот, кто прекрасно справлялся с ней и в прошлом.
С одной стороны, это было самым искренним признанием в любви, какое Марко Каррере когда-либо доводилось слышать, что доставило ему глубочайшее, до дрожи в коленях, удовольствие. С другой стороны, однако, кое-что в этом плане его всерьёз обеспокоило. И не нужно было ворошить прошлое, дёргая старую нить у Адели за спиной, чтобы понять, что именно: связь между отцом и дочерью оказывалась в итоге слишком запутанной, напряжённой, а от психоаналитического фритюра, в котором его, несмотря на всё отвращение, обжаривали с самого детства, Марко уже тошнило. Разве не выглядит решение дочери несколько нездоровым? Уж не безумие ли это? А что, если за отказом Адели дать ребёнку отца стоит тяжёлая травма, ставшая последствием их общей с Мариной катастрофы? Или, может, какой-нибудь её собственной, невысказанной, не замеченной другими драмы, как у Ирены? А если за столь смелым заявлением о самодостаточности скрывается то, что биологический отец самым бесцеремонным образом её бросил или попросту решил избежать ответственности? Если Адель унаследовала от матери склонность отрицать реальность и искать убежища в мыльном пузыре лжи? Неужели за прочность этого пузыря снова будет отвечать он, Марко Каррера? Что, если он снова потерпит неудачу? И вообще, каким вырастет этот новый человек, если его станут воспитывать двадцатилетняя мать и пятидесятилетний дед? Да ещё этот пузырь – как долго он продержится, пока не лопнет?
Конечно, через несколько лет судьба дала бы вполне конкретный ответ на все эти вопросы, но пока реагировать на ожидания своей дочери приходилось именно Марко Каррере, и его реакция не могла быть неопределённой. Что ж, он поступил так, как велело сердце, и на всё согласился, попутно обнаружив, что и сам поверил в этого «человека будущего». В конце концов, сказал он себе, почему бы и нет? Ведь где-то же этот новый человек рано или поздно должен появиться. Ему вспомнилось стихотворение Иоанна Креста, которое Луиза процитировала ему в давнем прощальном письме (одном из многих в их отношениях): «Чтобы дойти до незнаемого, / придётся идти через непознанное». Марко Каррера не знал, куда ему нужно дойти, и понятия не имел, через что придётся идти, но из любви к дочери решил, что пройдёт и дойдёт. Дальше было проще: действия и сроки, неделя за неделей, теперь диктовала биология, а Марко Каррере оставалось лишь заставить себя держаться на некотором расстоянии от происходивших в теле дочери процессов. Обладая только опытом Марининой беременности, Марко принял её за некую исходную величину, из которой методом вычитания и смог получить свою роль. Возить на процедуры: да. На курсы подготовки к родам: нет. Класть руку на живот, чтобы ощутить толчки: да. Запретить заниматься сёрфингом и скалолазанием: да. По возможности избавить от рутинных хлопот: да. Потакать капризам беременной: нет. Прокол пузыря для анализов: нет (Адель была против). УЗИ, чтобы заранее выяснить пол ребёнка: нет (по той же причине). И, разумеется, никаких святцев (Адель была названа именно по ним, обойдя в финале Лару, которую, по правде говоря, предпочёл бы Марко, поскольку даже специализироваться в офтальмологии он решил из-за доктора Живаго, хотя никогда и никому в этом не признавался), ведь имя было определено с самого начала. Категоричное «да» родам в воде, однако и акушерку – некую Норму, – и место обращения – больницу Санта-Мария-Аннунциата – Адель выбрала столь же категорично; а значит, «нет» больнице Кареджи, где тоже была возможность рожать в воде и где Марко мог обеспечить дочери некоторые привилегии, и «да» тому факту, что в биографиях Мирайдзин Карреры, Человека будущего, в зависимости от степени географический точности, которой предполагалось достигнуть, станет значиться «место рождения – Понте-а-Никкери», или «место рождения – Понте-а-Эма», или, если подходить с бюрократических позиций, «место рождения – Баньо-а-Риполи», то есть коммуна, на территории которой и находилась выбранная больница.