– Это почему же?
– Да потому что у неё верёвка оборвалась, вот почему. Прямо во время восхождения. Перетёрлась о камень. Бац – и всё. Только не должны альпинистские верёвки рваться. Никогда. Их ведь из полиэстера делают, у них там внутри сердцевина такой прочности, что они, чёрт бы их побрал, просто не могут порваться! А тем более у Адели: Вы же прекрасно знаете, что для Адели значит верёвка! Что она символизирует!
– Нить...
– В точку! Она, мать её, полдетства с этой нитью носилась, чтобы та не дай бог не запуталась да не порвалась. А тут...
– Ужасно...
– ...
– ...
– Просто для ясности: не то чтобы я, к примеру, рад был бы погибнуть в автокатастрофе. Но, прямо скажем, чтобы такое...
– ...
– ...
– Можно предъявить производителю верёвок обвинение в...
– Да, друзья, что были с ней, уже этим занялись. Хотят подать на компанию в суд, привлечь их к ответственности. Заявление написали. Только я им сказал, что знать ничего не хочу, оставьте, говорю, меня в покое, а сами катитесь к чёрту.
– По правде сказать, под «можно» я имел в виду, что...
– Ещё и прокуратура, которая всё это дело расследует, мышей не ловит, только на мозги мне капает. Помощник прокурора Лукки меня вызвала, но я ей прямо сказал, что никуда не поеду и вообще даже слышать не желаю об этом проклятом случае.
– И Вы правы, доктор Каррера.
– Да знаю я, что прав. Но...
– Но?..
– Понимаете, доктор Коррадори, есть один момент, который меня сильно беспокоит.
– И какой же?
– Мать Адель. Моя бывшая жена. И ваша бывшая пациентка. Не знаю, как ей сообщить.
– Да уж. Как она, кстати?
– Не особенно.
– По-прежнему в Германии?
– Да, в частном заведении, вроде психиатрической клиники, только по высшему разряду. Похоже, у неё это уже хроническое. Хотя ещё не так давно казалось, что...
– ...
– ...
– Простите, кажется, я что-то упустил. Что именно казалось не так давно?
– Ничего Вы не упустили, это я фразу на середине оборвал.
– А, окей.
– В общем, я ей пока ничего не сказал. Не понимаю, как... как об этом вообще можно говорить, не...
– Но Вы и не обязаны ей ничего говорить, доктор Каррера. Пусть немецкий коллега, её лечащий врач, сам всё скажет.
– Так ведь я его не знаю! Даже не видел ни разу!
– Кто же тогда оплачивает её пребывание в этом... месте?
– Пилот, отец их дочери. И ведь Грета, девчушка эта, сестрёнка Адели... Ей тоже придётся сказать, только это будет та ещё проблема: они как раз недавно стали наконец сближаться.
– Мне кажется, Вам стоит поговорить с тем человеком. С ним-то Вы знакомы?
– С пилотом?
– Да. Знаете его?
– Нет. То есть, мы встречались – всего раз, тринадцать лет назад, когда я забирал Адель, потому что я тогда заехал за ней к ним домой, – но с тех пор не виделись. И потом, Марина ведь с ним развелась.
– Однако именно он оплачивает её содержание.
– Да.
– Значит, должен быть человеком порядочным. С ним и нужно говорить.
– Но я не хочу, доктор Каррадори! В этом и суть! Потому-то я Вас и побеспокоил. Я никому не хочу об этом говорить. Никому не хочу сообщать. Да и как? По телефону? Или мне нужно подорваться и ехать в Мюнхен, чтобы сказать человеку, который увёл у меня жену, что моя дочь погибла? Я с такой ношей не справлюсь.
– Прекрасно Вас понимаю.
– Мне даже тело ещё не вернули, оно где-то там, в прокуратуре, и, чувствую, когда его всё-таки вернут, сил у меня едва хватит, чтобы разобраться с похоронами. Какая уж тут Германия?
– Ну так и бросьте её. Не хотите – не делайте.
– С другой стороны...
– С другой стороны – что?
– ...
– ...
– Простите...
– ...
– Это ещё не всё, но...
– ...
– ...
– ...
– Я немного... Вы уж простите меня, я на транквилизаторах.
– Ничего, не волнуйтесь.
– Как я и говорил, это ещё не всё.
– ...
– ...
– Ну так продолжайте.
– Два года назад Адель родила девочку. Кто отец – неизвестно, Адель не сказала. Малышка – просто чудо из чудес, уж поверьте, доктор, это я не только как дедушка говорю, она и в самом деле новый человек, совсем другой: смугленькая, то есть... в общем, мулатка, плюс у неё японские черты, волосы курчавые, а глаза голубые. Как будто все расы в ней соединились, понимаете?
– Прекрасно понимаю.
– Попахивает расизмом, наверное, но Вы же, я надеюсь, понимаете, что слово «раса» я употребляю только удобства ради.
– Понимаю.
– Так что она одновременно африканка, азиатка и европейка. Совсем маленькая, но уже очень развитая: говорит, всё понимает, картины рисует, и это в два года! Она со мной и с матерью росла, мы ведь вместе жили. Я ей, понятно, дедушка, но вместе с тем и вроде отца что-то.
– Разумеется.
– И поверьте, доктор Каррадори, я только ради неё ещё и трепыхаюсь. А не будь её, уже бы камень на шею – и в речку.
– Что ж, тогда хорошо, что она есть.
– Ну и Марина, в общем, тоже с ней знакома, с девочкой-то. Адель брала её с собой, когда ездила летом к матери. Помните, я запнулся, не закончил фразу?
– Да.
– Я как раз хотел сказать: в последнее время казалось, что Марине, уж и не знаю почему, эти встречи с внучкой на пользу пошли. Ей явно лучше стало. Дочка, по крайней мере, так говорила. Настолько лучше, что Адель решила приезжать почаще, мы даже Рождество собирались там встретить, в смысле, меня она тоже просила поехать в Германию с ней и с малышкой, и я согласился. Получается, даже если я Марине сейчас ничего говорить не буду, потому что не могу, нет у меня на это сил, она ведь сама проявится, и вот тогда мне уж точно придётся ей сказать, что Адель погибла, а я ей даже не сообщил...
– Понимаю, доктор Каррера. Вы правы.
– Не спорю, эта женщина у меня много крови выпила, но она ведь и сама страдала, и сейчас страдает, причём побольше моего, а эта трагедия может стать для неё...
– ...
– ...короче говоря, не могу я оставить её в неведении. И в то же время ни сил, ни желания этим заниматься у меня нет, понимаете?
– Конечно, понимаю. Но знаете что? Вы очень правильно сделали, что решили мне позвонить: я ведь знаю, как Вам помочь. Я лично переговорю с немецким коллегой, который лечит Вашу бывшую жену, и с ней самой, если получится. А также с девочкой и её отцом. Сколько, говорите, ей лет?
– Кому, Грете?
– Ну, сестре Вашей дочери.
– Грете, да. Двенадцать. Но не стоит так...
– Немецкого я не знаю, но они же должны говорить по-английски, правда? Он ведь пилот гражданской авиации, значит, точно говорит. Если Вы не против, я этим займусь и всех оповещу, так что не беспокойтесь.
– Да нет, ну как же? Вы же на Лампедузе, Вам работать нужно! Я думал, может, адвокат или какой-то поверенный, у Вас хотел только совета спросить...
– Слушайте, я хоть и прилетел сегодня, но к работе, по правде сказать, должен приступить только через неделю. Просто в Риме мне скучно, делать нечего, а в такой горячей точке занятие всегда найдётся, да и выжившие после кораблекрушения ещё здесь. Но если Вы дадите мне вводные, я завтра же сяду в самолёт, полечу в Палермо, оттуда в Мюнхен и поговорю со всеми этими людьми. Поверьте, никакой адвокат лучше меня не справится.
– Вы слишком добры... Даже и не знаю, как...
– В конце концов, заботиться о людях с хрупкой психикой, попавших в чрезвычайные обстоятельства, – моя работа.
– Обстоятельства и впрямь чрезвычайные.
– А главное, налицо хрупкость психики.
– Вот уж точно. Марина... ну, такая, какая есть, Грета – ещё совсем ребёнок...
– Я не их имел в виду.
– А кого же тогда?
– Вас, доктор Каррера, Вас. Сейчас Вы должны думать о себе и только о себе. И это нежелание заниматься кем-то ещё – оно абсолютно справедливо, понимаете?
– Да...
– Я это Вам говорю не только как психиатр, но и как друг, если позволите. Сейчас Вам не стоит думать ни о ком, кроме себя.
– И малышки.
– Нет, доктор Каррера! Не надо валить всё в одну кучу! В опасности сейчас именно Вы! То, что с Вами случилось, ужасно, и оправиться будет непросто. Вам не о других сейчас нужно думать, а о себе! Слышали инструктаж в самолёте на случае аварии: что нужно делать с кислородными масками?
– Сперва надеть на себя, потом на ребёнка...
– Совершенно верно. Вот Вы сказали, что не будь у Вас внучки, уже бы утопились. А я ответил: тогда хорошо, что она есть. Значит, камень на шею – не вариант. Вы не можете уйти, не можете покончить с собой. Не можете, потому что малышка Вас держит. Как, кстати, её зовут?
– Мирайдзин.
– Простите?
– Мирай-дзин. Это по-японски.
– Мирай-дзин. Прекрасно.
– Переводится как «новый человек», «человек будущего». «Человек», потому что Адель не хотела выяснять пол заранее, хотя была уверена, что мальчик.
– Понимаю. Но девочка – это ведь тоже хорошо?
– О, ещё как. И она такая женственная – в смысле, Мирайдзин. Совсем ещё малышка, но, чёрт возьми, верите ли, уже настоящая женщина...
– Верю, верю.
– Такие, знаете ли, манеры...
– ...
– Ох, простите, я Вас перебил. Так что Вы говорили?
– Я говорил, что сейчас Вам нужно позаботиться о себе и придумать, как заставить себя хотя бы с постели по утрам вставать.
– Ну, это же ради Мирайдзин...
– Нет! Так Вы – словно лист на ветру. Желание жить нужно найти внутри себя. Только тогда Вы в самом деле сможете позаботиться о внучке. Знаете, дети в некотором смысле не от мира сего: лучше воспринимают то, о чём люди молчат, чем то, о чём говорят. Станете заботиться о Мирайдзин, пока в сердце пустота, – передадите эту пустоту ей. Если же постараетесь эту пустоту заполнить, не важно, преуспеете или нет, хватит и самой попытки: она создаст импульс, который, проще говоря, и есть жизнь. Поверьте, я ежедневно работаю с людьми, потерявшими всё, зачастую единственными выжившими из целой семьи. У них полно всевозможных материальных проблем, случаются и весьма неприятные болезни, но знаете, над чем работаем мы?