– Нет...
– Над их желаниями, их радостями. Потому что желания и радости способны пережить даже самую чудовищную катастрофу. Мы сами от них отказываемся: погружаясь в траур, отвергаем даже собственное либидо, хотя именно оно и может стать нашим спасением. Любишь погонять в футбол? Так гоняй! Любишь гулять по взморью, есть майонез ложками, красить ногти, ловить ящериц, петь? Давай! И пусть это не решит ни единой твоей проблемы – но ведь и не усугубит их, а тело тем временем сможет потихоньку избавиться от гнетущей боли, которая в противном случае попросту его прикончит.
– Ну, а мне-то в итоге что делать?
– Не знаю, это вопрос сложный, так по телефону не скажешь. Но по сути, главное – помнить, что Ваша психика сейчас очень хрупка, что ей постоянно грозит опасность. И нужно попытаться спасти от катастрофы всё, что Вы любите. Вы в теннис ещё играете?
– Да.
– Так же хорошо, как в детстве?
– В целом да, стараюсь.
– Тогда играйте в теннис. Например.
– Ну да! А Мирайдзин? Её я ни с кем не оставлю, ясно? Даже ради тенниса. Не желаю больше вверять судьбу тех, кого люблю, в руки всех этих сёрферов, альпинистов, нянек...
– Полностью с Вами согласен, это вполне объяснимо. Но ведь никто не запрещает Вам брать её с собой, когда идёте играть.
– Значит, вот что мне нужно, чтобы вернуть волю к жизни? Пойти поиграть в теннис, взяв с собой Мирайдзин?
– А я и не утверждаю, что это вернёт Вам волю к жизни. Скорее наоборот, не вернёт. Но жить Вы, тем не менее, будете. И по-прежнему будете делать то, что из-за траура могли бы отвергнуть, поскольку это доставляет Вам радость.
– Знаете, мой отец был заядлым любителем фантастики, собрал почти полную коллекцию романов «Урании», от № 1 до № 899. Буквально помешался на них: всего четырёх выпусков не хватает. Но с 1981 года, когда погибла моя сестра Ирена, и до самой своей смерти восемь лет назад, больше ни одного не купил и не прочёл.
– Вот-вот! Именно этого я и прошу не делать. Вы лучше меня знаете, что Вам нравится: так дайте себе волю, не наказывайте себя. И малышку берите с собой: сможете присматривать за ней, пока занимаетесь любимым делом. Другого пути нет. Конечно, лучше бы рядом кто-то был, наблюдал, но, насколько я помню, нашего брата психиатра Вы не слишком-то жалуете.
– Психоаналитика. Эти психоаналитики возле меня роились, сколько я себя помню, вот только все вокруг как страдали, так и продолжали страдать, а виноват в итоге оказывался я. В общем, это на психоаналитиков у меня зуб, а против психиатров я ничего не имею.
– Да и против психоаналитиков тоже, раз уж меня слушаете. Но сейчас в любом случае не время проявлять характер. Не желаете довериться кому-нибудь из моих коллег – ради бога, справляйтесь сами. Но главное – первым делом думать о себе. Надеть кислородную маску. Дышать. Выжить.
– Спасибо за совет. Постараюсь ему следовать.
– Берегите себя. А мне пришлите эсэмэской имена и контакты тех, с кем нужно связаться в Германии, я хочу вылететь первым же утренним рейсом.
– Вы меня до глубины души растрогали, доктор Каррадори. Правда.
– Как я уже говорил, это моя работа.
– Я как раз хотел сказать, что намерен её оплатить.
– И думать забудьте, доктор Каррера. Я имел в виду, что знаю, как это делать.
– Ну, хотя бы расходы позвольте...
– Расслабьтесь, я годами не плачу за билеты на самолёт. Один раз меня точно не разорит.
– Не знаю, что и сказать, доктор. Я очень тронут.
– Ну так и не говорите ничего. Зато я знаю, что сказать пилоту, девочке и даже коллеге из клиники. Вот только Ваша бывшая жена... чтобы подобрать для неё нужные слова, мне нужно сперва разобраться с вашими отношениями.
– Что Вы имеете в виду?
– Скажем, вдруг она выразит желание приехать в Италию на похороны: готовы ли Вы снова с ней увидеться, может, предложить ей у Вас остановиться?
– Сомневаюсь, что она в состоянии путешествовать, доктор Каррадори. Думаю, она для этого недостаточно самостоятельна.
– Понимаю, но мало ли... По опыту я знаю, что определённого рода потрясения могут в некоторых случаях вызывать временную приостановку инвалидизирующего синдрома, что, разумеется, не является выздоровлением, но устраняет, здесь и сейчас, физические симптомы, которые он, этот синдром, вызывает.
– Я ничего не имею против того, чтобы она у меня пожила.
– А что касается малышки, Мирай-дзин... Как считаете, не могли бы Вы время от времени приезжать вместе с ней в эту клинику, как и планировала Ваша дочь? Понимаю, говорить об этом сейчас преждевременно, но рано или поздно вопрос возникнет.
– Думаю, да, смогу.
– Разумеется, когда немного оправитесь. А пока послушайте меня и сосредоточьтесь на кислородной маске.
– Договорились, доктор. Огромное Вам спасибо.
– Что ж, тогда, пожалуйста, пришлите мне эсэмэской всё необходимое: адреса, имена, номера телефонов. А ещё лучше через WhatsApp: телефон здесь берёт хуже Интернета. Чем раньше сделаете, тем раньше стартую.
– Сейчас же отправлю, доктор Каррадори.
– Чудесно. Тогда завтра же и полечу.
– Спасибо, правда.
– Понимаете теперь, насколько Вы были правы, позвонив мне?
– Честно говоря, до меня только теперь доходит.
– Значит, Вы уже готовы надеть свою маску.
– Я ведь уже делал это однажды, доктор. Когда погибла моя сестра.
– Верно. А теперь сделаете снова.
– Ну, раз другого пути нет...
– Именно так. И ещё хочу... в общем, пожелать Вам всего доброго, если понимаете, о чём я.
– И Вам всего хорошего, доктор Каррадори.
– А хотите, на обратном пути из Мюнхена, если будет время, заскочу во Флоренцию? Отчитаюсь обо всём лично.
– Конечно, хочу! Но прошу, не стоит так...
– Я же сказал: если будет время. В конце концов, повторюсь, работа меня ждёт только через неделю.
– Что ж, согласен.
– Заодно с внучкой меня познакомите. Может, и пару матчей сыграем, а?
– В теннис?
– Я-то, конечно, почти не играю: так, удовольствия ради. С другой стороны, Вы и по молодости, пока я не бросил тренировки, раскатали меня 6-0 6-1.
– Да бросьте, это ж сорок лет назад было...
– Значит, берём малышку и идём играть. Окей?
– Окей!
– Тогда на сегодня я с Вами прощаюсь. Жду контактные данные.
– Сейчас же отправлю.
– До свидания, доктор Каррера.
– До свидания, доктор Каррадори. Спасибо за всё.
– Держитесь. И до скорого.
– До скорого.
Брабанти́ (2015)
Болгери, 19 августа 2015 г.
Дорогая Луиза,
сколько лет мы с тобой общаемся, и всякий раз у меня ощущение, что я говорю не только с тобой – то есть девушкой, которую любил с тех пор, как мне исполнилось двадцать, и которая со временем стала женщиной, матерью, а теперь даже и бабушкой. Нет, мне уже давно кажется, что в нашем разговоре помимо этой девушки или, по крайней мере, значительной её части, что по-прежнему живёт в тебе, участвует и кто-то третий, незнакомый. Точнее, если честно, я даже примерно представляю, с кем говорю: с твоим психоаналитиком – как там её зовут? Мадам Брикколи́, Стрипполи́? Знаешь, Луиза, стоит ей включиться, я сразу это замечаю. Я вообще легко распознаю голоса психоаналитиков, говорящих со мной устами людей, которых люблю. Имея с ними дело всю свою жизнь, отличаешь сразу.
Не скрою, то, что ты мне вчера, после стольких лет, сообщила о Джакомо, меня потрясло. Но куда хуже, намного, намного хуже, милая моя Луиза, было то, что ты сказала потом. Поскольку за твоей неспособностью откровенно рассказать мне о Джакомо я, пусть и с некоторым усилием, но всё же могу разглядеть девушку, которую люблю, а разглядев, сказать себе: «так уж вышло», – и принять это. Мне всё-таки пятьдесят шесть, случалось мириться с худшим. Но к величайшему моему удивлению, решившись наконец выложить всё начистоту (и да, представь себе, мой гнев в этой ситуации был вполне объясним), ты вместо извинений умудрилась выписать очередной невероятный пируэт, дабы от меня защититься, поскольку я, видите ли, стал вдруг опасностью, которой необходимо избежать, незваным гостем, которого следует поскорее выпроводить вон, прохиндеем, перекладывающим на других собственную вину. Это вовсе не тебя похоже. Зато похоже на неё, эту... как её там? Мадам Прополи́? Струффели́? Как же, блин, её зовут? Признайся: разве эта твоя тирада о героизме, то есть о моих геройских замашках, при помощи которых я манипулирую и подавляю всех, кто рядом, – не её рук дело?
Или скажешь, я ошибаюсь? А, Луиза?
Только я и в самом деле такой, всегда таким был, с самого детства: я ведь почти не изменился, и лучше тебя этого никто не знает. Что значит «геройские замашки»? Я что, вечно строю из себя героя? Ладно, допустим, но ведь так было всегда, это не новость. Каким был, таким и остался, ни единой новой черты – в этом меня как раз обвинить легко. Ты скучный, Марко, – вот как ты могла бы сказать ещё недавно, пусть даже обстоятельства с тех пор радикально изменились и теперь выясняется, что влачить по-настоящему скучное существование у меня и возможности-то никогда не было. К примеру, придётся заново обдумать достаточно приличный кусок своей жизни, переосмыслить его с самого начала в свете того, о чём ты мне за все эти годы, вплоть до вчерашнего дня, так и не рассказала.
Потому что я ведь тогда свалил на Джакомо всё, что случилось той проклятой ночью. Бросил обвинения прямо ему в лицо. Ирена была сама не своя, и это было заметно. За целое лето я упустил её из виду лишь раз, всего на один вечер – тот самый, когда пошёл на свидание с тобой; но Джакомо-то остался с Иреной, и я посчитал, что она в безопасности. Я ушёл из дома совершенно спокойно, ведь он был с ней. Вот почему я тогда его обвинил. У меня перед глазами до сих пор стоит лицо брата, побагровевшее, когда я назвал его трусом, заявил, что Ирена погибла из-за него. Да, я это сделал – и понимаю теперь, что совершил чудовищную ошибку, о которой буду сожалеть до конца своей жизни. А ведь знай я, что он тоже тебя любит, никогда бы так не поступил.