ас, а Марко даже не предполагал, что бывают гамаки на складных каркасах; к тому же он был японским, а ведь имя Мирайдзин тоже было японским, да и в тайне её зачатия наверняка крылось нечто японское. Короче говоря, гамак оказался чистым недоразумением (как, впрочем, и обычно: все эти развешанные в садах, беседках и даже спальнях гамаки – не более чем недоразумения), но именно этого недоразумения не хватало Марко Каррере для победы. А уж вдохновившись бесцеремонностью этого объекта, Марко и по отношению к собственной скорби смог поступить столь же бесцеремонно.
Что ж, теннис так теннис: турниры по всей Тоскане, сперва «кому за 50», потом «кому за 55» и парные «кому за 100 на двоих» против облысевших соперников детских лет, без судей, поздними вечерами. Марко ставил гамак у самого корта, а зимой – в надувном шатре, укладывал туда успевшую задремать в машине малышку, зимой укутывал в одеяло, и она спала, а он играл (и почти всегда выигрывал), потом собирал гамак и ехал домой с той же бесцеремонностью, с какой выходил на корт, зачастую с кубком в руках. Он был на слуху – как говорят во Флоренции о тех, кто пользуется некоторой известностью, – и да, ему было приятно это сознавать, но подобные радости не могли его спасти.
Со временем он снова стал участвовать в конференциях. Разумеется, надолго забросив науку, потеряв интерес к исследованиям и будучи в течение многих лет обычным офтальмологом, он уже не мог угнаться за новыми веяниями. Но у него оставались друзья – неврологи, психиатры, страстные любители искусства или музыки, – которые организовывали конференции по обмену опытом, и на этих мини-конференциях Марко Каррера по- прежнему мог услышать о чужих увлечениях и рассказать о своих: об офтальмологии, о фотографии, о животных. Собраться два-три раза в год, чтобы посмотреть других и показать себя, порассуждать на общие темы вроде косоглазия, полного преломления или образа коровы с обложки Atom Heart Mother[30], снова подняться на трибуну, чтобы представить свой доклад собравшимся во Флоренции, в Прато, в Кьянчано-Терме, ему было очень приятно. Малышку Марко брал с собой даже на дневные заседания, бесцеремонно заявляя о необходимости её присутствия и раскладывая гамак прямо в первом ряду (хотя в таких случаях она предпочитала не спать, а сидеть рядом с ним), слушал чужие доклады, выступал сам, а потом опять-таки собирал гамак и ехал домой, пропуская аперитив и званый ужин. Естественность, с которой он, с этим своим гамаком, соглашался даже быть на слуху, лишь бы не бросать Мирайдзин, выглядела нарушением всех мыслимых и немыслимых правил, зато придавала эросу – как выразился бы Каррадори – сил противостоять гнёту скорби. Впрочем, спасти его она тоже не могла.
Наконец, Марко Каррера снова увлёкся азартными играми: в этом как раз и была его настоящая победа, его спасение. Так уж получилось, что за всю жизнь он ещё не испытывал радости, сравнимой с радостью от игры, – радости, которую он, впрочем, уже давно и привычно приносил в жертву богу семьи. Но пришло время менять эти привычки. Страсть к игре тлела в нём долгие годы, и чтобы держаться от неё подальше, всякий раз приходилось прилагать немалые усилия. Удавалось, если честно, не очень: Марко всегда казалось, что эта страсть ждёт, погребённая под грудой куда более достойных вещей, которыми он до поры до времени предпочитал заниматься, но готовая в любой момент выбраться и продемонстрировать всем вокруг его, Марко, истинную сущность, – совсем как волчий вой в конце душераздирающей песни Джони Митчелл, которая сразу после выхода (а вышла она в конце семидесятых, когда мир ещё был молод) не понравилась никому, кроме него самого, причём именно по этой самой причине. Так бывало и в Риме, ещё в эпоху Марины, но с особой силой началось после возвращения во Флоренцию, где Марко благодаря теннису познакомился с отпрыском знатного сиенского семейства по имени Луиджи Дами-Тамбурини, который – большая, надо сказать, редкость – оказался вовсе не гол как сокол, а напротив, управлял богатым семейным наследием: выпускал вино под маркой «Брунелло ди Монтальчино», сдавал в аренду недвижимость от Флоренции до Сиены, имел неплохую прибыль с источника минеральной воды на горе Амиата и возглавлял небольшой семейный банк, а также связанный с ним фонд, специализирующийся на иконографии двадцатого века. Между прочим, именно этому фонду, который, как и сам банк, располагался вовсе не в Сиене, а во Флоренции, Марко Каррера передал в дар материнский фотоархив, разрешив таким образом проблему совершенно непомерных масштабов. Обеспечив такому человеку победу в парном разряде на одном из благотворительных турниров, Марко и получил приглашение на ужин на виллу в Вико-Альто, а когда их пара окончательно закрепилась в турнирных сетках «кому за 100 на двоих», приглашения стали ещё более частыми и регулярными. Адель была тогда ещё жива, и эти визиты её несколько тревожили, поскольку Дами-Тамбурини со своей знаменитой привычкой пару раз в месяц превращать дом в подпольный игорный притон тоже был на слуху; но Марко заверил её, что полученные им приглашения – назовём их приглашениями типа А – относились исключительно к роскошным приёмам, которые в лучшем случае отдавали масонством, а уж никак не азартными играми.
Однако стоило Марко Каррере упомянуть своё игроцкое прошлое и желание освежить навыки, как перед ним вдруг открылась тёмная сторона жизни Дами-Тамбурини. Впрочем, с самого первого визита по приглашению, скажем так, типа B он понял – что-то здесь не сходится: сторона эта оказалась вовсе не такой уж тёмной – скорее, чуть более пряной вариацией гламурного шика типа А. Единственное отличие заключалось в том, что в зале возникали рулетка и стол для баккара, служившие гостям центром притяжения. Вот только играли здесь как-то рассеянно: больше болтали, шутили. Сплошь любители, дилетанты: не было в них азарта, не было серьёзности; многие вообще являлись будто не в царство порока, а на светский раут типа А, и даже тот факт, что Марко приехал с гамаком, который вместе со спящей малышкой установил в отдельном кабинете, был воспринят с умилением. Собравшиеся выглядели расслабленными, в воздухе не витал запах краха, гибели, а ведь именно этого запаха Марко не хватало с тех самых пор, как он бросил ошиваться за игровыми столами: без этого он не чувствовал радости – но главное, вертелось у него в голове, без этого заведению никак не быть на слуху. А потому, выстроив цепочку умозаключений, аналогичную тем, что приводят учёных к доказательству существования незримого через доказательство невозможности его несуществования, Марко Каррера убедил себя в неизбежности существования приглашений типа C.
По сути, фиктивная игра типа B нужна была лишь затем, чтобы прикрыть игру настоящую – в частности, путём вовлечения в неё высокопоставленных полицейских, сотрудников финансовой гвардии и прокуратуры, которые, почувствовав вкус роскошной жизни, несомненно сделали бы всё возможное, лишь бы не дать силам правопорядка вломиться в игорный притон, столь часто ими посещаемый. Впрочем, посещали они не что иное, как симулякр притона, созданный специально ради прикрытия. Другим же его щитом была тотальная секретность приглашений типа C.
За этими защитными рубежами заведение вполне могло позволить себе быть именно таким мрачным и брутальным, как хотелось Марко Каррере. Светская жизнь его более не интересовала, ему нужен был только дикий, рвущийся из груди рёв, способный заглушить терзания разума об упавшей до нуля самооценке, этой метке обречённых; об отчаянных попытках вытеснить скорбь мерзостью и непристойностью – и радости осознания, что грядущие адские муки им теперь и в самом деле заслужены.
Отныне игра шла всерьёз, вплоть до того, что все участники, независимо от того, знали они друг друга или нет, обязаны были пользоваться вымышленными именами. Сам Дами-Тамбурини, отъявленный патриот своей контрады, звался Драконом. Некий заместитель прокурора из Ареццо, единственный прошедший дальше из всей облачённой в мундиры компании посетителей вечеринок типа B, – Отчаянный; чувственная пышногрудая жена немецкого консула во Флоренции – леди Оскар; симпатяга-ресторатор из Сан-Кашано-ин-Валь-ди-Пеза с родинкой в форме Африки на шее – Рэмбо; 90-летний бывший министр Первой республики – Машина. Были также игроки, которых Марко не знал, и потому они оставались для него всего лишь Эль Патроном, Джордж Элиот, Пульчинеллой, Прерванной жизнью, Негусом, Филипом К. Диком, Мандрагорой – и от них, как положено, за версту несло крахом: рассыпанная по плечам перхоть, взмокшие лбы, ослабленные галстуки, невротический кашель, безумные суеверия и дикие взгляды одержимых, готовых поставить больше, чем могут проиграть. Нотариус Маранги не играл, зато обеспечивал быструю и юридически грамотную передачу прав собственности на движимое и недвижимое имущество, в чём время от времени возникала необходимость; врач Зорро же, напротив, поигрывал, но всегда был готов оказать первую помощь при инфарктах, апоплексических ударах и обмороках. Для Марко Карреры это означало, что заведение его устраивает. И то, что стараниями Дами-Тамбурини оно оставалось подпольным, его тоже устраивало. И тот факт, что право играть он заработал лишь своей бесцеремонностью, почти граничащей с шантажом, Марко тоже устраивал. Ему удалось обнаружить тот момент своей жизни, за которым, как в финале песни Джони Митчелл, когда стихает даже мяуканье гитары, оставался только волчий вой. Так что заведение его полностью устраивало.
Оставленная Марко Каррерой в кабинете Мирайдзин вела себя так, как и положено: спала. Время от времени он заходил её проведать и, если вдруг обнаруживал проснувшейся, задерживался на некоторое время, покачивая гамак, пока она снова не засыпала, а после возвращался играть в зал; и играя, как и в юности, выигрывал. В рулетку, в баккара, в техасский холдем – он выигрывал почти всегда, но, главное, независимо от того, выигрывал он или проигрывал, малышка в гамаке была чудесным предлогом в нужный момент выйти из игры – чего игроки обычно не делают, – и в этом была его настоящая сила. В конце концов, он не искал способа одним махом вернуть свою жизнь в привычное русло. Он искал повод жить дальше.