– Слушай, Дуччо, – контратакует он, – спасибо, что предупредил, но только домой я не поеду. Я ведь не верю, что ты приносишь несчастье, – никогда не верил и ругался до хрипоты с теми, кто это утверждал. Да, признаю, много лет назад я совершил ошибку, всего одну, но безумно тяжкую – потому что был тогда слишком потрясён, глуп и одинок, – и, как ты, разумеется, уже понял, по сей день расплачиваюсь за последствия. Прошу, прости меня: клянусь, если бы можно было отмотать время назад, я ни за что бы её не повторил. Но даже и тогда я не верил в эту чушь. Кроме того, я ведь обязан тебе жизнью, как мне тебя бояться? И если ты говоришь, что Дами-Тамбурини, мой друг, а также партнёр по теннисным турнирам, который только по этой причине за последние годы сподобился одержать несколько побед, занимающих его, похоже, куда больше всего прочего, не бросается, как говорила мама, целовать следы моих ног, а нанимает тебя, чтобы заставить меня плакать... что ж, тогда я, пожалуй, пойду сыграю: сам знаешь, если дела и так ни к чёрту...
Теперь уже Неназываемый не может скрыть удивления. Видимо, за эти бог знает сколько лет он успел отвыкнуть от того, чтобы в него не верили.
– Кстати, – продолжает Марко, – проболтавшись, зачем приехал, ты дал мне огромную фору, и я намерен ею воспользоваться. А вообще, раз уж речь зашла об удаче и неудаче, давай-ка я тебе кое-что покажу. Пойдём.
И выйдя из уборной, он направляется к кабинету боли, где прикладывает палец к губам, призывая не шуметь, и осторожно поворачивает ручку. Затем впускает Неназываемого, прокрадывается сам и ещё более осторожно закрывает дверь. Девочка спит, свесив из гамака руку. Марко поднимает её, кладёт малышке на грудь и касается губами лба, который в тот же миг покрывается капельками пота.
– Моя внучка, – шепчет он, – её зовут Мирайдзин. Ей сейчас пять с половиной. Куда я, туда и она. Всегда и везде. Вот из-за этого гамака, в котором она спит, меня и зовут Ханмокку. Видишь? На складном каркасе. Это мой друг тебе рассказал?
– Нет...
– Ну вот... – Марко в последний раз целует девичий лоб, потом отходит к двери, и они совершенно бесшумно выходят из кабинета. – Повторюсь, – говорит он, прикрыв дверь, – я не суеверен, но если бы кто-то в мире и мог приносить удачу или неудачу, клянусь, против этого ребёнка у него не было бы ни единого шанса. И она здесь, со мной, защищает меня. Так что, может, это тебе лучше домой поехать? Не хотелось бы выставлять тебя в дурном свете, портить твою репутацию, понимаешь?
Марко улыбается. Они с Неназываемым – ровесники, они были лучшими друзьями, когда его ещё звали Колибри, вместе гоняли на лыжах, целыми днями слушали восхитительную музыку, ведь шедевры тогда выходили чуть ли не каждую неделю, ставили на бегах, играли в рулетку, в кости, в покер, исколесили пол-Европы в поисках борделей и казино. Им определённо есть чем похвастать.
– Уезжай, – не сдаётся Неназываемый. – Не стоит играть с огнём.
Вот только всё с тех пор поменялось, и теперь они вызывают друг у друга лишь сочувствие. Но Неназываемый стар и одинок, его жизнь клонится к закату, в то время как Марко Каррера, который больше смахивает на его сына, всё ещё в расцвете сил и с надеждой смотрит в будущее, потому что у него есть Мирайдзин. И тут ему вдруг становится ясно, что привело его сюда: интуиция Каррадори, подарившего ему гамак, его собственная бесцеремонная привычка таскать этот гамак везде и всюду, нисколько не сочетающаяся с ролью любящего дедушки, которым он старался быть и которым был для всех окружающих, – весь этот пазл сложился 29 февраля, в день, которого нет. И вся рассеянная по миру любовь, всё потраченное впустую время и вся испытанная боль – все они вместе были той силой, той мощью, тем жребием, что привёл его сюда.
– Волки не задирают невезучих, Дуччо, – усмехается он. – Они задирают слабых.
Третье письмо о колибри (2018)
Марко Каррере
пьяцца Савонарола, 12
50132 Флоренция
Италия
Париж, 19 декабря 2018 г.
Марко,
читая книгу о Фабрицио де Андре, написанную Дори Гецци в соавторстве с двумя учёными, лингвистами – книга просто потрясающая, – наткнулась сейчас на отрывок, в котором эти лингвисты объясняют значение слова «эмменалгия»:
«Глагол emméno, по-гречески εμμένω, означает «оставаться верным себе», «держаться», «упорствовать» – то есть показывает намерение стоять до конца, невзирая на все муки и сожаления. Однако глагол этот коварен, поскольку emméno означает также «не подчиняться правилам, чужим решениям». Такова судьба всех человеческих существ – и не только человеческих: ведь даже Господь Бог вынужден подчиняться велениям свободной воли, если те вырываются за рамки ограничивающего их времени. Когда мы тоскуем, это слово становится для нас и ядом, и лекарством от будущих ран, и потому в некотором смысле бесполезно; ведь на самом деле, даже если оно и может излечить «некую» рану, люди, пока они честны с самими собой, отчаянно надеются, что обойдётся вовсе без ран».
Но Марко, это же о тебе! Никто не сравнится с тобой в упорстве, но ведь и избегать перемен ты умеешь лучше всех, совсем как тот коварный глагол, о котором пишут лингвисты: ты остаёшься верным себе, стоишь до конца, и тем самым неизбежно отказываешься подчиняться чужим правилам, чужим решениям.
И я вдруг поняла (почему и пишу вот так, ни с того ни с сего, точно зная, что ты не ответишь), что ты и в самом деле колибри. Честное слово. На меня словно озарение снизошло: ты – колибри. Но вовсе не потому, за что получил это прозвище: ты – колибри, поскольку, как и колибри, тратишь всю свою энергию на то, чтобы не двигаться с места. Семьдесят ударов крыльев в секунду, лишь бы оставаться там, где и без того находишься. В этом ты бесподобен. Ты можешь застыть в пространстве и во времени, можешь остановить пространство и время вокруг себя, а иногда даже вернуться вверх по течению времени и найти то, что потерял, – совсем как колибри, которые умеют летать задом наперёд. И потому быть рядом с тобой так чудесно.
И всё же то, что для тебя естественно, другим даётся лишь невероятным трудом.
И всё же склонность к изменениям, несмотря даже на некоторую вероятность, что не все они будут к лучшему, – свойственный человечеству инстинкт, а ты никак не можешь этого принять.
И всё же, и это самое главное, прилагать столько усилий, лишь бы остаться на месте, – иногда вовсе не лекарство, а рана. Вот почему быть рядом с тобой невозможно.
Я всю жизнь пыталась понять, почему ты так и не смог сделать того, что долгое время казалось тебе самым заветным желанием: того шага, который позволил бы тебе быть со мной. Я пыталась понять, какая сила, стоило нам сблизиться (а такое за прошедшие годы случалось не раз), тянула тебя обратно, заставляла отталкивать то, что привлекало ещё секундой раньше. И сегодня вдруг поняла, что на самом деле всё случилось как раз наоборот: это я не смогла быть с тобой. Поскольку, чтобы быть с тобой, нужно уметь вовремя остановиться, а мне это никогда не удавалось. Технически результат тот же: нам не хватает друг друга во всех смыслах, какие только можно вложить в это выражение; однако столь внезапно возникший аспект меня печалит, и это, кстати, тоже является для меня ощущением новым и пугающим, поскольку я понимаю, что, возможно, наше счастье всегда зависело только от меня.
Прийти к этому пониманию так поздно очень мучительно, и всё же лучше, чем не прийти никогда.
Марко, за окном взрывы, крики, сирены скорой помощи. Сегодня суббота, а по субботам здесь теперь конец света, и это стало нормой. И gilets jaunes[33], крушащие всё вокруг, тоже стали нормой. И привычка обходиться без тебя.
С Рождеством
Луиза
Как оно есть (2016)
– Алло?
– Здравствуйте, доктор Каррадори. Это Каррера.
– Добрый день. Как Ваши дела?
– Неплохо. А Ваши?
– Мои тоже, спасибо.
– Я Вас не отвлекаю? Вы где сейчас?
– О, нисколько не отвлекаете. Я в Риме, заканчиваю курс повышения квалификации, потом вернусь в Бразилию.
– В Бразилию? Зачем?
– А, понимаю. Здесь, в Италии, об этом мало кто знает, но в Бразилии четыре месяца назад произошла одна из самых серьёзных экологических катастроф в истории. Бенту-Родригес – говорит Вам что-нибудь это название?
– Нет.
– Это деревня в штате Минас-Жерайс. Хотя, наверное, правильнее сказать, это была деревня.
– И что с ней случилось?
– Её затопило потоком токсичного шлама с железных рудников. Хвостохранилище переполнилось, и плотину прорвало. С тех пор прошло четыре месяца.
– Много погибших?
– Не особенно. Семнадцать человек. Но беда в том, что под слоем грязи оказалась территория размером с пол-Италии, включая реки и большие участки атлантического побережья, даже за сотни километров от места прорыва. Десятки тысяч людей потеряли всё, их пришлось эвакуировать.
– Я и правда не знал...
– В Италии об этом почти не пишут. Пара статей – и всё. Месяцами ни единого слова. А ведь это настоящая катастрофа. Люди хотят остаться на земле предков, да только земля, считайте, погибла. Останутся – сами умрут от рака. Надо переселять, но они ведь без этой земли жить не могут! И потом, куда их переселишь? Катастрофа по всем фронтам.
– Кошмар...
– Да уж. Ладно, Вы-то как, доктор Каррера? Дела, говорите, неплохо?
– Ну, в целом да. Неплохо.
– Вот и хорошо. Как девочка?
– Просто чудо!
– Сколько ей уже?
– Пять с половиной.
– Чёрт! Хотя да, конечно: когда мы виделись?
– Эмм... Три года назад.
– Точно, и ей как раз было два с половиной. Значит, в целом всё хорошо?
– Да, отлично. Только вот...
– Только – что?
– Хотел с Вами один момент обсудить.