– Слушаю.
– Но сначала, простите, мне нужно... В общем, я должен Вам признаться.
– В чём же?
– Гамак. Тот, что Вы мне подарили.
– Ну и?
– Я им воспользовался.
– Что ж, я очень рад.
– Но не только для тенниса и выездных конференций, как я Вам рассказывал.
– Даже так? И для чего же ещё?
– Помните, в молодости я увлекался азартными играми?
– Да, Ваша жена упоминала, когда ещё ходила на сеансы.
– Покер, баккара, рулетка. Потом бросил.
– Это она тоже упоминала.
– Так вот, я начал снова.
– Чудесно. И что, по-прежнему нравится?
– И брал с собой малышку: она спала в гамаке.
– Логично.
– В соседней комнате.
– Разумеется, для того и...
– Иногда всю ночь, до самого рассвета.
– Ну так и что в этом плохого? Если, конечно, Вы не слишком много проигрывали. Вы ведь не слишком много проигрывали?
– Нет, что Вы. Точнее...
– Я слушаю, доктор Каррера.
– Вчера. То есть уже сегодня... В общем, десять часов назад...
– Да-да?
– Я выиграл целую кучу денег.
– Что Вы имеете в виду под целой кучей?
– Я имею в виду, что выиграл совершенно несуразную сумму. А потом совершил совершенно несуразный поступок.
– А именно?
– В начале вечера один старый друг, с которым мы тридцать с лишним лет не виделись, меня предупредил. Он, если можно так выразиться, профессионал, и о нём тоже есть что порассказать, но не хочется отнимать у Вас время. И вот после столь долгой паузы мы встречаемся именно там, куда я уже три года чуть ли не каждую неделю езжу играть. Он отводит меня в сторону и говорит: «Сейчас же уходи, поезжай домой». Но почему, спрашиваю я. «Тебя хотят уничтожить». Кто, спрашиваю я. А он и говорит: «Босс, вот кто: он меня нанял тебя уничтожить, хочет увидеть твои слёзы. Я ведь не знал, что это можешь быть ты».
– И как же он мог этого не знать, вы ведь старые друзья?
– Приезжая играть, мы все пользуемся вымышленными именами. Он знал только, что жертву зовут Ханмокку, а когда нас представили, понял, что Ханмокку – это я.
– Ясно.
– Кстати, так называется гамак, который Вы мне подарили.
– И правда...
– В общем, он мне всё это рассказывает. А тот, кого он называет боссом, – это хозяин дома, Луиджи Дами-Тамбурини. Слышали о таком?
– Нет. А должен был?
– Фамилия в Тоскане довольно известная. Аристократическая семья, родом из Сиены. Но это не так важно, я просто поинтересовался. Другое дело, что этот Дами-Тамбурини – мой партнёр в парных турнирах «кому за 100 на двоих», и до вчерашнего вечера я считал его другом.
– Кому за 100 на двоих?
– Имеется в виду сумма возрастов пары игроков. Там попадаются сильные ребята.
– Ага...
– Короче говоря, этот старый друг сообщает мне, что Дами-Тамбурини хочет меня уничтожить. А тут ещё у Мирайдзин поднимается температура, и я всё никак не могу решить, уезжать мне или нет. Что, по-Вашему, в таких случаях делают?
– Что?
– Берут и уходят, вот что. А потом, с утра, на свежую голову, пытаются во всём разобраться, верно?
– Верно.
– Выяснить, правда ли, что партнёр по теннису нанял профессионала, чтобы тебя уничтожить. И если да, то почему. Но уже поостыв, верно? Без горячки.
– Совершенно верно.
– Ну, а я – наоборот.
– То есть Вы остались?
– Да, остался играть.
– И выиграли совершенно несуразную сумму.
– Именно.
– У партнёра по теннису или у старого друга?
– У партнёра по теннису. Того, кто хотел увидеть мои слёзы. Но я был вот на столечко от проигрыша. Вот на столечко.
– В каком смысле?
– Дошло до того, что я поставил сумму, которой у меня не было.
– И сколько это?
– Этого я Вам не скажу, мне стыдно. Сумму, которой у меня не было и нет, и я здорово подпортил бы себе жизнь, если бы проиграл.
– Но Вы ведь не проиграли?
– Нет. Бубновый валет против трефового.
– Во что играли?
– В техасский холдем.
– Что это?
– Техасская разновидность покера.
– От обычного сильно отличается?
– Ну, посложнее. У каждого игрока по две закрытые карты плюс борд, то есть пять общих открытых карт.
– Вроде телесины.
– Да, принцип тот же.
– Кстати, как правильно, телесина или тересина? Я, честно говоря, не улавливаю разницы.
– По-моему, можно и так, и так. Это же искажённое итальянцами «Теннесси», а само название американское.
– Серьёзно?
– Конечно. В Америке разновидностей покера столько же, сколько штатов, где в него играют. Техасский вариант – самый популярный. Его разработали специально, чтобы ограничить выигрыши и проигрыши, не то народ начнёт проматывать целые состояния, как это частенько бывает в телесине. Но вчера ночью это не сработало. Вчера ночью я был на волосок от краха.
– Но потом всё-таки выиграли.
– Да, а проигрался Дами-Тамбурини. Он стал проигрывать и требовать реванша, чтобы отыграться, и снова проигрывать, и снова пытаться отыграться, и так до тех пор, пока не остались только он и я, ведь, в конце концов, это были наши с ним личные счёты. И я тоже не сдавался, меня было не остановить. За двадцать минут, нет, даже за четверть часа я выиграл целую пропасть денег.
– Сколько?
– Стыдно признаться...
– Почему? Вы же их не проиграли.
– Нет, не проиграл, но по сути это одно и то же.
– Так сколько?
– Восемьсот сорок тысяч.
– Боже правый!
– Ну, если всё время удваивать ставки...
– А у него, этого Вашего друга, есть такие деньги?
– Должны быть. Семейный капитал приличный: банк, земля, вино, минеральный источник, недвижимость... Вот только мне они не нужны. Потому-то я Вам и позвонил.
– То есть как это не нужны? Почему?
– Потому что это чересчур! Да и как их получить? Даже нотариус, который дежурит там на случай крупных проигрышей, и тот не знал, что придумать.
– Значит, Вы выиграли восемьсот тысяч евро и просто оставили их?
– Восемьсот сорок тысяч. Но – да.
– Чёрт!
– Думаете, я сглупил?
– Нет, просто это несколько необычно...
– Я просто не стал их брать, но взамен кое о чём попросил.
– И о чём же Вы попросили?
– Видите ли, доктор Каррадори, уже светало. В соседней комнате, в своём гамаке, напичканная парацетамолом, спала Мирайдзин. Я, совершенно вымотанный, сидел в компании четырёх других, ещё более измочаленных людей, боясь даже подумать, что через пару часов должен начать приём в больнице. А за столом рыдал совершенно убитый человек, который ещё шесть часов назад считался моим другом...
– Ну так и всё-таки, о чём Вы попросили?
– ...к тому же мне было ужасно стыдно. За то, что явился играть, хотя у Мирайдзин подскочила температура. За то, что не поехал домой, как мне было велено. За то, что, начав проигрывать, остервенел, а не бросил играть, как обычно. И ещё за то, что только сильнее остервенел, когда начал выигрывать, выигрывать, выигрывать – пока не выиграл этой несуразной суммы.
– Ладно, я понял, Вы были потрясены. Но о чём же попросили?
– А особенно мне было стыдно за то, что я стал игроком, вернее, что стал тем, кем стал, за то, как сложилась моя жизнь. За то, что потерял всех, кого любил, потому что все они так или иначе ушли, доктор Каррадори, и никого не осталось...
– Но мы же говорили: есть ещё малышка...
– Мне было стыдно и за неё, забытую в своём гамаке, за то, как я с ней поступил: стыдно и больно, чудовищно больно! И тогда я сделал то, чего ещё никогда не делал ни один игрок.
– Что же Вы сделали?
– Я рассказал всё то, что говорю сейчас Вам, тем четырём несчастным, которым, вне всякого сомнения, было так же стыдно, как мне. И добавил ещё кое-что, чего за игровым столом обычно не услышишь, хотя испытывает это каждый.
– В каком смысле?
– Я сказал, что чем больше выигрывал, тем несчастнее становилась моя повседневная жизнь. Отхватишь, бывало, пятьдесят тысяч евро – и сразу думаешь, не купить ли новую машину, ведь та, что уже есть, вдруг начинает казаться ржавой колымагой. Но раньше она колымагой не казалась, понимаете?
– Прекрасно понимаю.
– Это вообще типично для игроков: выиграв, тут же проникнуться презрением к своей нынешней жизни и задуматься, как бы что поменять, даже если раньше у тебя и мыслей таких не было. Двести тысяч – и представляешь себя на Мальдивах или в Полинезии, в шикарных местах, куда в жизни не собирался. Четыреста – и появляются ассистенты, слуги, повара, водители, няни, будто мне только их и не хватало, будто я ничего так не желал, как перестать заниматься собой и Мирайдзин. Шестьсот тысяч – и вот я бросаю работу, выхожу на пенсию, будто моя работа, которой я посвятил тридцать пять лет, ради которой стольким пожертвовал, которой отдал уйму времени, вдруг стала мне противна. Но ведь это неправда! Жизнь, которой я живу, не вызывает у меня отвращения – напротив, она мне очень нравится, потому что, в отличие от многих других жизней, у моей есть цель, и цель эта – дать миру человека будущего, право вырастить которого досталось мне беспредельной болью.
– И вот это всё Вы им сказали?
– Да. А закончил тем, что прекрасно знает каждый игрок: выигранные деньги на благо не пойдут, как ни старайся. Вот почему эти восемьсот сорок тысяч мне не нужны.
– А Ваш друг? И остальные?
– Рыдали. Честно. Это ведь они должны были заставить меня плакать, а в итоге до слёз их довёл я. И плакали они не от боли – от потрясения. Пафосно, конечно, но это единственное, за что мне не стыдно.
– И что же Вы всё-таки попросили взамен выигрыша?
– Я попросил вернуть мамин фотоархив. Я ведь подарил его фонду этого Дами-Тамбурини: долгая история, не буду сейчас её пересказывать. В общем, я много лет назад подарил архив фонду, связанному с его банком, а теперь попросил вернуть.
– Почему?
– Знаете, испытав боль, о которой я Вам сейчас рассказал, я вдруг осознал, что наконец-то вижу вещи такими, какие они есть. И понял, что единственная ценность, какая только есть у этого человека, – это архив, который я ему отдал.