– Прекрасно!
– Я ведь не дарил те фотографии, я просто хотел от них избавиться. Выходит, под тем предлогом, что доверяю их людям, способным оценить эти снимки лучше моего, я отказался от последнего, что оставила после себя мама, от следов её пребывания на этой земле. Завтра же их заберу. Таков мой вчерашний выигрыш.
– И Вы не раскаиваетесь?
– Нисколько. Слушайте, денег у меня хватает. Работать мне всегда нравилось, а жизнь рантье, напротив, совершенно не привлекала. Эти деньги стали бы для меня проклятием. И игра, подростковая чушь, с которой мне так и не удалось справиться, по-прежнему висела бы надо мной дамокловым мечом. Я всю жизнь носил эту угрозу в себе, и только прошлой ночью увидел её такой, какая она есть. Прошлой ночью я всё видел таким, какое оно есть. Мне просто нужно было кому-то об этом рассказать. И я подумал, что расскажу Вам.
– Правильно сделали.
– А теперь я, пожалуй, попрощаюсь. И так уже потратил слишком много Вашего времени.
– Да бросьте! Вы молодец, что позвонили.
– Спасибо, доктор Каррадори. Надеюсь, скоро увидимся.
– Я к Вам заеду. Заодно покажете мне фотографии Вашей мамы.
– С удовольствием. Они прекрасны.
– Не сомневаюсь.
– До свидания, доктор Каррадори.
– До свидания, доктор Каррера.
Последнее (2018)
Луизе Латтес
23, рю дю доктор Бланш
75016 Париж
Франция
Флоренция, 27 декабря 2018 г.
Дорогая Луиза,
я всё-таки тебе отвечаю. Наверное, ты знала, что на сей раз я непременно это сделаю: рассуждения о колибри, об эмменалгии и о том, почему мы не были вместе, – не просто брошенные в воздух фразы. Но это не значит, что я собираюсь писать тебе и впредь. Мне совершенно ясно, что позволить себе возобновить с тобой хоть какие-то отношения я не могу.
И прежде всего, раз уж разговор у нас зашёл о тех, кто движется, и тех, кто не трогается с места: я смотрю, у тебя снова сменился адрес. Как же так? Неужели и с тем еврейским философом ты тоже рассталась? Если да, то почему? Или это рабочий? Тогда почему так далеко от дома? Других вариантов я, честно сказать, предположить не могу, поскольку исключаю, что вы просто сменили квартиру, оставшись при этом вместе: не представляю, чтобы описанный тобой еврейский философ, всю жизнь проживший в Маре́, в один прекрасный день взял да переехал в Шестнадцатый округ.
Дело в том, что за каждым движением легко угадать его причину, а вот причину неподвижности понять сложнее. Впрочем, это лишь потому, что наше время придаёт всё большее значение изменениям, пусть даже ради самих изменений, и потому перемены – это то, чего хотят абсолютно все. Следовательно, в конце концов те, кто движется, волей-неволей оказываются храбрецами, а те, кто остаётся на месте, – трусами, те, кто меняется, – просвещёнными, а те, кто нет, – ограниченными. Таково веление времени. Вот почему мне приятно твоё замечание (если, конечно, я правильно понял твоё письмо), что для того, чтобы оставаться на месте, нужны мужество и энергия.
Но вот я подумал о тебе. Сколько раз ты переезжала? Сколько работ сменила? Сколько любимых, мужей, партнёров, детей, абортов, деревенских коттеджей, приморских вилл, привычек, капризов, боли, удовольствия было в твоей жизни? Даже если ограничиться только тем, что знаю я, а это, Луиза, разумеется, лишь часть того, что есть на самом деле, речь уже пойдёт о невероятно больших числах. А сколько энергии ты на всё это потратила? Уйму. И вот в свои пятьдесят два ты вдруг пишешь, что я – да, представь себе – более или менее завис в одной точке.
Я говорю «более или менее», потому что перемен, этих ужасных рычагов, сдвигавших меня с того места, где мне хотелось остаться, и совершенно меня измотавших, в моей жизни тоже хватало.
Все перемены, что я познал, Луиза, были к худшему. Знаю, это далеко не общий случай: точнее сказать, в нашем воображении полным-полно ярких, вдохновляющих историй и ситуаций, которые настоятельно требовали изменений, что в результате улучшило жизнь как отдельных людей, так и целых обществ, – стоит ли перечислять? Но со мной всё было иначе.
Пойми, Луиза, я вовсе не пытаюсь изображать жертву: я просто хочу сказать, что тоже не остался бы на месте, если бы мог, если бы это зависело от меня. Но ведь это было невозможно, и каждое новое изменение, которое я претерпевал, наносило мне жесточайший, тяжелейший удар, буквально загоняя меня сперва в одну новую жизнь, потом в другую, третью – жизни, к которым мне пришлось отчаянно, из последних сил и безо всякой помощи, приспосабливаться. Представляешь, насколько мне спокойнее держаться прошлого?
Да, я тоже считаю, что если бы тебе удалось остановиться, мы могли бы быть вместе. Но судьба есть судьба, и если я – колибри, то ты – львица или, может, газель из той притчи, которой ты меня, если честно, изрядно достала: кем бы ты ни была, утром просыпайся и беги.
Но теперь у меня есть миссия, придающая смысл всему, что со мной было и чего не было, включая тебя: вырастить нового человека. И этот новый человек – восьмилетняя девочка, спящая сейчас в моём доме, под моей крышей. Она станет женщиной, станет новым человеком. Она для этого создана, и я не позволю каким бы то ни было переменам её испортить. Сил у меня хватит только на это – и на то, чтобы ответить тебе. Прости, Луиза, но больше я тебе писать не стану. Я очень тебя любил, правда, и сорок лет ты была первым и последним, о чём я думал каждый божий день. Но отныне это не так, потому что первая моя мысль теперь – о ней, последняя – тоже о ней, и между ними – ничего, кроме мыслей о ней. Иначе я теперь жить не могу.
Обнимаю
Марко
Новый человек (2016-29)
Есть на свете люди, готовые душу продать, лишь бы всю жизнь двигаться вперёд, узнавать что-то новое, побеждать, делать открытия, совершенствоваться – и обнаруживающие, что в результате долгих поисков вернулись к первичному импульсу, как раз и забросившему их в этот мир: для таких точки отправления и прибытия совпадают. Есть, впрочем, и другие, кто движется по длинному, полному ярких событий пути, даже не трогаясь с места, ведь мир сам скользит у них под ногами, уводя в итоге бесконечно далеко от точки, из которой они вышли: и Марко Каррера был именно одним из них. Теперь ему стало ясно: его жизнь имела чёткую цель. Так случается далеко не с каждой жизнью, но ему повезло. И болезненные испытания, оставившие на нём свой отпечаток, тоже имели цель – с ним вообще ничего не происходило случайно.
Разумеется, эту жизнь, его жизнь, трудно назвать нормальной: Марко всегда был отмечен печатью исключительности, начиная с небольших габаритов, на протяжении пятнадцати лет не позволявших ему слиться с общей массой, а затем и курса терапии, вызвавшей рост куда более бурный, чем ожидал прописавший её врач, и позволившей с этой массой слиться. Указанная терапия, которой Марко подвергли осенью 1974 года, вообще возымела эффект совершенно аномальный (хотя ради выяснения его причин душу никто всё-таки продавать бы не стал): целых шестнадцать сантиметров за восемь месяцев, с метра пятидесяти шести в октябре (при среднем росте для юношей его возраста метр семьдесят) до метра семидесяти двух (при среднем метра семьдесят два) в следующем июне, когда рост столь же внезапно прекратился. Или, точнее сказать, стабилизировался точно в центре медианного показателя для его сверстников: метр семьдесят четыре в шестнадцать, метр семьдесят шесть в семнадцать, метр семьдесят восемь в восемнадцать и ещё через год – последний сантиметр, которого как раз хватило, чтобы вывести его, уже практически взрослого, на уровень чуть выше среднего по стране.
Объяснений этому феномену так и не было найдено. Доктор Вавассори ожидал результата не через восемь, а только через пятнадцать месяцев, и прогнозировал увеличение роста лишь на скромные две трети от достигнутого, что превратило бы Марко Карреру из жертвы гипоэволюции в нормального, пусть и не слишком высокого юношу. Летиция, по-прежнему истово веровавшая озарениям Дарси Вентворта Томпсона, убедила себя, что терапия не имела к трансформации Марко никакого отношения и что её сы́ночка в любом случае совершил бы этот скачок благодаря намертво впечатанным в генетический код инструкциям: попросту говоря, в его природе всё было заложено с самого начала – сперва отставание в росте, затем неукротимая вспышка, а после (и эту странность, по её мнению, мог объяснить только Томпсон) – выравнивание в соответствии с традиционной антропометрической нормой. Пробо же, напротив, мучился сомнениями: с одной стороны, он был рад удачному завершению эксперимента, на котором столь упорно настаивал; с другой же задавался вопросом, не следует ли рассматривать результат, столь разительно отличающийся от ожидаемого, пусть даже и в лучшую сторону, как провал; то есть не означало ли это потери контроля над манипуляциями, производимыми над телом сына, – независимо от потенциально возможных последствий. А ещё он опасался, и опасался достаточно долго (хотя после смерти Ирены эти опасения, как, впрочем, и всё прочее, несколько поутратили силу), что со временем неизбежно обнаружит, какой ценой была куплена эта авантюра. Бесплодие, дегенеративные болезни, опухоли, пороки развития: а что, если в будущем, в некий день X, когда все уже и думать забудут об этой терапии, фактор, сделавший её эффективнее ожидаемого, заставит его сына заплатить, и заплатить дорого? Пробо задал этот вопрос доктору Вавассори, и Вавассори ответил, что в связи с экспериментальностью протокола риск непредвиденных побочных эффектов, пусть даже и в отдалённой перспективе, был учтён и должным образом указан в подписанных Пробо документах – однако опасаться, что успех, заметно превысивший ожидания, может этот риск увеличить, было бы, по его мнению, глупо и даже слегка попахивало паранойей. А назвать Пробо параноиком ещё никто, заметим, не осмеливался.