Он взволнован, сердце в груди отчаянно колотится.
Подошедший Каррадори тепло приветствует друга. Он просит прощения за задержку, но Марко отмахивается: мол, на шоссе Аурелия вечно гигантские пробки, жаль, что и Каррадори тоже в них увяз. Этот человечек, как всегда, выглядит совершенно непримечательным, и лишь магнетический взгляд его выдаёт. Они ровесники, но Каррадори кажется старше. Впрочем, нет: это он, Марко, кажется моложе. Несмотря на потерю веса, болезнь и непростое лечение, семьдесят один ему определённо не дашь. Даже волосы после химиотерапии не вылезли, только истончились, и густую, едва тронутую сединой шевелюру треплет вечерний ветерок. В этом-то, в его вполне ещё приличной форме и есть весь смысл: уйти сейчас, таким, пока не превратился в отвратительную развалину.
Все молчат. Не знают, что сказать. Марко заговорщически кивает Родриго, отсылая в дом. Он много размышлял, как станет вести себя в эти последние минуты, что говорить и что делать, выбросил из головы все пафосные идеи, и потому: никакой музыки (сперва подумал о Don't Cry No Tears[41] Нила Янга, но тотчас же понял, что это чересчур); бога ради, никаких прощальных слов; никаких церемоний; ни эмоций, ни слабости, ни жалости к себе. Просто короткие объятия напоследок – это можно – с теми, кто захочет его обнять, как обнимал всегда, расставаясь, и несколько слов, чисто технических: надо же объяснить, что они не должны чувствовать себя его сообщниками и тем более за что-то потом отвечать.
Пока вернувшийся Родриго не начинает крепить пакеты с препаратами к трубкам капельницы и Марко не прочищает горло, не слышно ни звука.
– Ну что ж, – говорит он, – хочу поблагодарить всех за то, что приехали, я очень рад, что вы рядом. Мысль пригласить вас принадлежала Мирайдзин, и, учитывая, что все приехали, должен заключить, что идею сочли хорошей. А теперь, хоть вас и...
Джакомо вдруг шумно всхлипывает, дважды подряд за какую-то пару секунд. Марко сидит как раз напротив и за эту пару секунд успевает заметить, как худощавое, изящное лицо брата кривится гримасой отчаяния, но уже в следующий миг снова принимает сосредоточенное выражение, словно отпечатанное на нём с момента вчерашнего выхода из такси. Надо сказать, Джакомо всё это время, начиная с весьма деликатного момента их первой за столько лет встречи и заканчивая ужином, после которого братья немного поболтали наедине, он – о своих дочерях, Марко – о Мирайдзин, держался неплохо. Да, неплохо – кроме той пары секунд, когда плотина, казалось, прорвалась окончательно. К счастью, Джакомо удалось взять себя в руки.
– Простите, – сокрушённо бормочет он и, стиснув кисти рук коленями, опять обращается в слух, как будто ничего не произошло. В конце концов, это было даже несколько забавно.
– Я как раз хотел сказать, что силком вас сюда никто не тянул. Конечно, я был очень рад всех увидеть, с каждым поговорить. Кроме Вас, доктор Каррадори: с Вами я пообщаться не успел из-за пробки, которая Вас задержала. Но, в общем, если у кого-то возникнет желание уйти в дом, или на пляж, или куда там ему заблагорассудится, мне хотелось бы, чтобы он это сделал и не чувствовал себя обязанным торчать здесь со мной, – он делает паузу и оглядывает собравшихся.
Джакомо стиснул зубы. Мирайдзин прижалась к Оскару, мускулистая загорелая рука которого обнимает её за плечи. Луиза печальна, но тверда. Марина на секунду встречается с ним взглядом, потом опускает глаза и качает головой.
– Я не... наверное, мне... я лучше в дом пойду, – она вскидывает подбородок, смущённо улыбается и уходит. Вот уж кого время не пощадило – время и лекарства. Раненая антилопа. Правда, в последние несколько лет ей, заботами Мирайдзин, гораздо лучше, даже нашла в себе силы уехать из клиники и живёт теперь одна. Марко смотрит ей вслед, пока Марину не скрывает кухонная дверь, потом переводит взгляд на Грету, сестру Адели:
– А ты?
Грета – типичная немка, симпатичная, уже чуть за тридцать, с очень короткой стрижкой и руками в татуировках. До своей гибели Адель едва ли успела достаточно с ней сблизиться, зато с Мирайдзин связь у них глубокая и очень тесная, словно именно они, эти двое, приходятся друг другу сёстрами, – и сказать за это спасибо нужно именно Марко, который на протяжении многих лет возил внучку к ним с бабушкой в Германию, чтобы они могли побыть вместе. Так что теперь, хотя Марину уже не изменишь, можно надеяться, что благодаря этим поездкам и близости, установившейся между ней и сестрой её матери, Мирайдзин не останется в этом мире одна.
– Нет, Марко, – отвечает Грета. – Я останусь.
Черты её лица так же грубоваты, как произношение, но глаза светятся каким-то неясным торжеством. Она вся будто выкована из металла. Марко глубоко вздыхает, отгоняя мысль, что где-то в доме в полном одиночестве плачет Марина – проклятье, как же это тяжко, – и продолжает:
– Но сперва я хотел бы сказать пару слов как врач, которым и был на протяжении сорока лет, чтобы вы отдавали себе отчёт: то, что я намереваюсь сделать, делаю я и только я, в абсолютно здравом уме и без чьей-либо помощи. Присутствующий здесь Родриго просто окажет мне услугу, подарив секунд двадцать-тридцать покоя. Но я мог бы справиться и сам. Смотрите, – и он указывает на два пакета, которые Родриго подвесил к стойке капельницы, соединив с катетерами, ведущими к вене на его правом предплечье. – В первом пакете – смесь мидазолама, то есть бензодиазепина, и пропофола, являющегося сильнейшим снотворным. И то, и другое обычно используют для общей анестезии. Доза достаточно щедрая, чтобы обеспечить глубокую седатацию. Во втором пакете я подготовил для быстрой инфузии концентрат хлористого калия, который и проделает всю грязную работу. Не буду упоминать, как я их приобрёл, но уверяю вас, что ни одна живая душа не в курсе, для чего я собираюсь их использовать. Скажу только, что сорокалетний опыт работы врачом позволил мне достать их без стороннего участия.
Эту предусмотренную сценарием ложь Марко удаётся произнести чётко и убедительно. Он ведь и в самом деле пытался достать концентрат хлористого калия, но безуспешно, потому и обратился за помощью к Мирайдзин. А уж она обо всём позаботилась. Точнее, Мирайдзин нашла Родриго, а Родриго достал хлористый калий. Но Марко не хотелось бы, чтобы об этом стало известно.
– Через некоторое время, попрощавшись с вами, я открою красный клапан, и анестетик потечёт мне в вену. Когда он подействует, Родриго окажет мне любезность открыть другой клапан, вот этот, синий, который доставит в вену концентрат хлористого калия, и через пару минут всё закончится. По сути, вы увидите только, что я засыпаю. Как уже было сказано, Родриго всего лишь подарит мне секунд двадцать-тридцать покоя, поскольку, пожелай я сделать всё самостоятельно, мне пришлось бы напрягать мышцы даже во время седатации, не то я попросту не успел бы открыть синий клапан прежде, чем уснуть. А это, согласитесь, оказалось бы досадным упущением, ведь так я лишил бы себя самого сладкого во всем этом процессе, то есть возможность спокойно отдать концы, которую обеспечат мне анестетики.
Как он и рассчитывал, этим сухим словам, этим техническим деталям удаётся несколько поумерить его волнение, и риски, которых Марко хотел избежать, кажутся теперь очень далёкими. Сердце перестало колотиться, эмоции схлынули, и он говорит о собственной смерти так, будто описывает операцию на роговице.
– Хлорид калия вызовет аритмию, которая приведёт к фибрилляции желудочков вплоть до остановки сердца. Ни в каких конвульсиях тело, вероятно, корчиться не будет: разве что в случае приступа тахикардии перед фибрилляцией может пройти короткая судорога, но, думаю, это маловероятно.
Марко вдруг вспоминает Ирену. Ирену, которая покончила с собой, будучи лишь немного старше Мирайдзин. Сейчас она могла бы гордиться братом.
Он глубоко вздыхает, прогоняя её образ, и продолжает:
– Когда всё закончится, Мирайдзин наберёт 118. Из Кастаньето Кардуччи приедет бригада скорой, и врачи констатируют смерть. Мирайдзин расскажет им о моём состоянии, покажет медицинскую карту, и расспросов больше не будет. Насколько я понимаю, ни у кого из вас причин дожидаться приезда скорой нет, но беспокоиться в любом случае не о чем: даже если решите остаться, допрашивать вас не станут, а значит, и ложных показаний давать не придётся. Расследование проводить никто и не подумает, уж поверьте.
Ну что ж, вот его выступление и окончено. Марко чрезвычайно горд собой, тем, что всё правильно запомнил и профессионально объяснил. Кроме Марины, никто больше не сбежал, а два сдавленных всхлипа Джакомо так и остались единственным намёком на эмоции, омрачившим его речь. Мирайдзин, выскользнув из объятий Оскара, подходит к деду, нагибается, обнимает его.
– Ты молодец, дедушка, – улыбается она.
И тут на Марко снисходит озарение – поскольку, как уже было сказано, воспоминания его то проявляются, то исчезают.
– «Нашествие варваров», – шепчет он ей на ухо. – Тот старый фильм, название которого мы с тобой запамятовали. Вот как он назывался.
– И правда, «Нашествие варваров», – шепчет в ответ Мирайдзин.
Марко нежно гладит её по голове, она – его. Потом занимает пост у инвалидного кресла, напротив Родриго. Медбрат, молчаливый, как Сфинкс, сжимает стойку капельницы, словно копье. Он готов.
Вперёд выходит Грета. Она склоняется к Марко точно так же, как это сделала Мирайдзин, и даже обнимает его с той же теплотой. Он чувствует запах её духов: насыщенный, кислый аромат цитрусовых. Потом заглядывает ей в глаза, увлажнившиеся чуть сильнее обычного, и Грета улыбается.
– Прощай, Марко.
– До свидания, – отвечает он.
Грета поднимается, возвращается на место. Здесь у каждого есть своё место, но что поделаешь: это ведь спектакль.
Теперь черёд Каррадори. Подойдя ближе, он протягивает ладонь: мол, сам решай, что с ней делать; Марко выбирает спортивное рукопожатие, как после теннисного матча. Хлопок – и снова укол боли.