– Всего Вам доброго, – церемонно произносит Каррадори.
– Может, пора на «ты»? – отвечает Марко, и оба хохочут. С Каррадори, ровесником, немного цинизма позволить можно.
Оскар. Они познакомились всего пару месяцев назад, в разгар химиотерапии, когда парень приехал навестить перебравшуюся во Флоренцию Мирайдзин. Марко, несмотря на тяжёлую болезнь, уже успел оценить его энергию, и даже немного подпитаться ею, настолько она оказалась заразительна. Своего рода мужская версия Мирайдзин, Оскар был прирождённым вождём, лидером – и ещё одной большой надеждой нового мира.
– Держитесь вместе, ребята, – говорит ему Марко, обнимая.
– Claro[42], – отвечает тот. И добавляет, хотя, в принципе, вовсе не обязан: – Su vida es mi vida.[43]
Потом стискивает ладони Мирайдзин, едва касается её губ своими и отходит в сторону.
Ну, кто следующий?
Конечно, порядок не так уж и важен, но Марко всё-таки интересно, кто будет первым, Джакомо или Луиза: какова иерархия? А может, учитывая, что оба на несколько секунд замирают в нерешительности, они и сами задаются тем же вопросом? В конце концов шаг вперёд делает Джакомо. Братья обнимаются, и в груди у обоих снова коварно ёкает. Оба напуганы давешними всхлипами, ведь разрыдаться сейчас и всё испортить было бы настоящей катастрофой. И вот, словно выгадывая время, они никак не хотят разорвать объятия.
– Прости меня, – шепчет Джакомо.
– Это ты меня прости, – отвечает Марко.
Наконец они отрываются друг от друга. Дружно шмыгают носами. И больше ничего. Прошло. Теперь очередь Луизы.
Вот и она. Сердце Марко снова начинает колотиться. Её нефритово-зелёные глаза. Её сияющие, будто пропитанные солнцем каштановые волосы. Её нежная шея и привычный запах моря. К прощанию с ней Марко не готовился, решил сказать первое, что придёт в голову, но, сказать по правде, сейчас, при виде неё, ему приходит в голову лишь одно:
– Знаешь, какой сегодня день?
– Нет...
– Второе июня. А что это за день?
Луиза неуверенно улыбается.
– День республики?
– Ну разумеется. А ещё?
Луиза, по-прежнему улыбаясь, едва заметно качает головой.
– Крайняя точка, максимально далеко от моего дня рождения, – говорит Марко. – Ровно шесть месяцев. Как там звали человека, умирающего в день своего рождения? Какое-то еврейское слово...
– Tzadik.
– Точно. Выходит, я вовсе не tzadik, а нечто прямо противоположное.
Боже, неужели это и есть последние слова, которые Марко Каррера скажет Луизе Латтес? Похоже, думает он, стоило приготовить что-нибудь получше.
– И всё же ты именно он и есть.
– А как же еврейские мистики?
– Еврейские мистики ошибаются.
Её рука касается его затылка, спускается ко лбу, ниже.
– Mon petit colibrì[44] – слышится шёпот.
Она чуть склоняет голову набок, отбрасывает упавшие волосы, какое знакомое, какое чувственное движение, будто, как много лет назад, собираясь...
Поцеловать его! Прямо в губы! Ещё и с языком! Обхватив лицо руками! Да, вот так, как в былые времена, на глазах у Джакомо, на глазах у всех!
Браво, Луиза: непристойность должна быть непристойной до конца. Марко в ответ прижимает к себе, обнимает, и пронзившая руку острая боль кажется ему благословением. Он ведь тоже хотел её поцеловать, всегда хотел, с самого начала, впервые ощутив это желание пусть и в прошлом веке, но именно здесь, в этом месте, и за пятьдесят с лишним лет оно ничуть не ослабело. Вот только сегодня он ни за что бы не осмелился это сделать. Она сделала это сама.
Ну, вот и всё. Луиза, словно очнувшись, поднимается, делает шаг назад, склоняет голову, будто приняв в уста освящённую гостию, и возвращается на своё место.
Да, пора. Остаётся лишь закончить. Вечерние запахи опьяняют, всё пышет светом, жизнью. Лёгкий ветерок с моря едва касается живых изгородей, шевелит податливые пряди волос, разливает в воздухе бесконечную благодать. В такой позе Марко не чувствует боли. Сколько же он её испытал в своей жизни! Вот уж, без сомнения, жизнь, полная боли. Но какой бы ни была боль, она никогда не мешала ему наслаждаться моментами вроде этого, когда всё вокруг видится идеальным, – и такими моментами его жизнь тоже была полна. А нужно-то, в конце концов, всего ничего: подходящий день, немного объятий, поцелуй в губы... То есть могут быть и другие...
Чёрт, шестой риск: передумать. Может, все как раз и надеются, что он передумает. Что сделает вид, будто верит в выздоровление, что снова начнёт курс терапии, что снова станет бороться, и непрерывно мучиться тошнотой, дизентерией, язвами во рту, что больше не сможет встать с постели, что превратится в собственный призрак, что заработает пролежни, что Мирайдзин, вместо того чтобы спасать мир, вынуждена будет бегать по городу, чтобы найти в прокате водяной матрас, и масла, и мази, и ночную сиделку, и бульканье вперемешку с дыханием, и морфин, перорально, интравенозно, всё чаще и чаще, всё больше и больше, потому что возникнет зависимость, но больше, как утверждают протоколы, уже некуда, и вот уже он вслед за Пробо умоляет Мирайдзин «увезти его», а Мирайдзин, вместо того чтобы спасать мир, вынуждена...
Он оборачивается к Родриго, пожимает ему руку:
– Спасибо за все, – и тот гладит его по плечу.
Марко дотягивается – боль – до красного клапана, открывает его. Потом снова опускает руку на бедро. Боль. Он оглядывает пятерых людей напротив, поднимает глаза на Мирайдзин и жестом просит её нагнуться. Девушка подчиняется. Марко в последний раз видит, как она хороша. Он поднимает руку – боль – и погружает её в эти непостижимые волосы. Мирайдзин отвечает ему бесстрашным, кого-то неуловимо напоминающим взглядом. Начинает действовать обезболивающее, и мир потихоньку отдаляется. Сделай он всё сам, пришлось бы сейчас прилагать титанические усилия, чтобы ввести хлорид калия. Сегодня эту услугу окажет ему Родриго. Но что ты делаешь, Мирайдзин? С бесконечной нежностью она заменяет его левую руку в своих волосах правой. Боли нет. Всё уплывает. Что ты делаешь, Мирайдзин? Ах, вот что она делает... Да, умница. Их правые руки прижимаются друг к другу перепонками между мизинцем и безымянным пальцем, чтобы родинки-близнецы в последний раз соприкоснулись. Их «точка силы» – что же ещё?..
Мир уже совсем далеко. Безмятежность накатывает волной, утягивает вниз. Ирена. Адель. Папа. Мама. Я оставляю миру этого ребёнка. Признайтесь, вы мной гордитесь?
Ирена.
Адель.
Папа.
Мама.
Сколько же людей похоронено внутри нас?
Всё кончено. Марко спит. Его голова склоняется набок, и Мирайдзин на всякий случай придерживает её рукой. Теперь дело за Родриго, который только ради этого и приехал из Малаги. У него совершенно безумная история, слепой отец, мать-цыганка, бывшая некогда уличной певичкой, танцовщицей и, кажется, любовницей Энрике Иглесиаса ещё до того, как он замутил с Анной Курниковой, две сестры-близняшки, которых никогда не бывает дома, поскольку они колесят по миру с гуманитарными организациями, бойфренд – чемпион по баскской пелоте[45], приёмный сын в Бенине: впрочем, нам не до его истории, он здесь лишь затем, чтобы открыть синий клапан.
Помолимся же за него и за всех, кто в море.
Это древнее небо (1997)
Луизе Латтес
(до востребования)
59-78 рю дез Аршив
75003 Париж
Франция
Рим, 17 ноября 1997 г.
Если это древнее небо рухнет на нас,
Луиза, Луиза, Луиза моя,
не оставив нам шанса сказать,
что мы любим друг друга,
как кажется мне,
то напишем как есть, с миллионом ошибок:
я – что люблю – тебе, ты – люблю тебя – мне.
Напишем как есть,
Луиза, Луиза, Луиза моя,
на каждой поверхности, созданной добрым Богом.
Колибри (Рим и великое множество других мест, 2015-2019 гг.)
Раздача долгов
Прежде всего о главе под названием «У Омутища»: она не просто вдохновлена рассказом Беппе Фенольо «Омут» – это самая что ни на есть кавер-версия. Исходный рассказ – настоящее совершенство, возможно, самое чудесное из всех когда-либо написанных на итальянском языке произведений, большая часть прелести которого исчезла бы, ограничься я лишь заимствованием идеи, но не воспроизведя заодно и структуру. Именно композиция делает рассказ столь идеальным, а сочетание наивности и отчаяния – столь естественным. Вот почему, решив переработать его, чтобы встроить в сюжет романа, я постарался с возможно большим уважением отнестись к этой композиции и этому сочетанию. Для меня это был потрясающий опыт. В конце концов, дабы окончательно прояснить свои намерения и своё почтение оригиналу, я решил оставить без изменений первую и две последних строчки – ведь они, как ни крути, лучшие во всей главе.
Описание внешности Неназываемого в главе «Глаз бури» частично позаимствовано у одного из моих любимых авторов, Марио Варгаса Льосы: «El hombre era alto y tan flaco que pareria siempre de perfil»[46] – это первая строка романа «Война конца света», вышедшего в оригинале в 1981-м, а по-итальянски в переводе Анджело Морино в 1983 году (издательство Einaudi).
Упоминающийся в той же главе инцидент с застрявшей в бедре деревянной вешкой действительно произошёл – только не во время соревнований, а на тренировке – на склоне горы Гомито в Абетоне с довольно сильным парнишкой из Флоренции по фамилии, насколько мне помнится, Грациузо. Кровь на снегу, вопящий от боли ребёнок – как вспомню, так дурно становится.