размерами с комнату, с городскими домами в уменьшенном масштабе, улицами, машинами, людьми и всем чем угодно. Короче, я объяснил ему причину своего визита, и он согласился, что наши макеты не могут быть уничтожены – вот так, прямо с ходу, хотя он ни разу в жизни в глаза их не видел. Он говорил о папе с огромным почтением, это надо заметить, хотя папа наверняка общался и с ним в присущей ему манере крайней сдержанности, едва упоминая его макеты и говоря о них в основном с технической точки зрения, поэтому Беппе понятия не имел, о чем я с ним толкую. Мы договорились, что он приедет посмотреть их как можно быстрее – через месяц, не спрашивай почему. Когда пришел, он опешил, особенно от Порреттаны и от двух других тоже, и сказал, что они забирают все. Под «они» он подразумевал ассоциацию модельщиков, президентом которой он является. Один макет, которого он никогда не видел, пригодится, сказал он, для школы – прикинь, у них даже школа есть, – где молодежь обучается строить макеты поездов. Словом, этот Беппе был вне себя от счастья, вопрос теперь заключался в том, где взять большой фургон для их перевозки. Мы обменялись с ним номерами телефонов, после чего он исчез в буквальном смысле на два месяца. Я несколько раз пробовал до него дозвониться, но телефон был отключен. Я снова сходил в клуб справиться о нем – поди знай, с человеком всякое могло случиться, – но там никто ничего не знал. А тут две недели назад он сам объявился, позвонил и сказал, что нашел подходящий фургон. Мы договорились о дне, и на прошлой неделе он прибыл со своими «ребятами», всем хорошо за пятьдесят. Ты не представляешь, Джакомо, с каким уважением эти «ребята» относились к папе: их было шестеро, включая Беппе, все сняли шляпы (типа «борсалино»[31], бывшие одно время в моде, не спрашивай почему), застыв с блестящими глазами перед папиными работами пятидесятилетней давности. Один заверил меня, заикаясь, что для него большая честь оказаться в нашем доме и даже получить в наследство произведения Инженера, как все называли папу: это был вышедший на пенсию бывший владелец магазина, где папа покупал макеты поездов и обсуждал с ним кое-какие технические детали, он признался, что всегда мечтал увидеть папины работы, но настолько робел перед ним, что ни разу не осмелился попросить об этом. Тут я снова констатировал, что папа держал всех на почтительном расстоянии и никто не осмеливался его сократить. Хотя в них пылала общая страсть и они питали огромное уважение друг к другу, они десятки лет жили в параллельных мирах, пересекавшихся лишь в редких случаях. А Флоренция, как ты понимаешь, не Токио. Покончив с церемониями, они принялись за работу: закрепили тисками на каждом макете соответствующие – даже не знаю, как их назвать, – прокладки, что ли, которые должны были их защищать (нечто вроде гнутой фанеры, напоминающей картонки, которые в кондитерских кладут на блюдо со сладостями, чтобы не прилипали), потом обернули их в три слоя пузырчатой пленкой и взвалили на плечи. Один макет не проходил в дверь, так его спустили на тросах через окно. Полчаса на это угрохали. Наконец, растроганные, поблагодарили меня и отбыли, Беппе за водителя, двое рядом с ним, а остальные трое в кузове фургона поддерживали большой макет, выступавший на метр, чтобы он не выпал. В знак уважения к папиной сдержанности в отношениях с этими типами надеюсь, что больше никогда их не увижу. Чтобы ты понял, что это за тайная секта, послушай: вчера, в воскресенье, захожу в нашу закусочную как обычно за курицей гриль и вижу – один из местных поваров, с которым я знаком целую вечность, самый старый из них, худой как щепка, с гнилыми зубами и будто резиновой рожей, подходит ко мне и шепчет на ухо: «Я знаю, что к тебе приходили ребята». Я не понял, о чем он, и тогда он хитро подмигнул и чуть слышно произнес, словно это было секретом, который другие посетители не должны были даже краем уха услышать: «Говорят, макеты твоего отца – несравненные». Он так и сказал: «несравненные». Понятно, что у нас тут происходит? Нет, ты, наверное, не понял. Но это моя вина, что не смог объяснить. Моя и только моя. Счастливого Рождества.
Fatalities[32] (1979)
Ни одного выжившего. Таков был итог «трагедии в Ларнаке», как ее окрестили. Или хуже того, в лингвистическом смысле, «94 fatalities» – название, под которым она была зарегистрирована и встречается в отчетах руководства надзора в области гражданской авиации.
Поскольку самолет вылетал из аэропорта Пизы, большинство этих fatalities были итальянцы, поэтому газеты и телевидение набросились на них всей сворой; но другие роковые события, понимаемые в другом значении этого слова (случайности, совпадения), не замедлили ослабить внимание к «трагедии в Ларнаке», которого она заслуживала. Прежде всего другая авиакатастрофа, произошедшая буквально через пару часов, самая страшная в американской истории (самолет DC-10 компании «Американ Эрлайнз», рухнувший при взлете в аэропорту Чикаго, 271 fatalities), о которой также следовало оповестить, и она мгновенно все перепутала, подтолкнув журналистов – это к вопросу о том, как работают средства массовой информации, – к неудержимой попытке смешать два эти события в единый клубок ужаса, хотя в действительности между ними ничего общего не было, не считая марки самолетов, кстати, разных моделей. Но главное, что тремя днями позже внимание всей страны было приковано к аресту Валерио Моруччи[33] и Адрианы Фаранды из «Красных бригад», двух самых разыскиваемых преступников в Италии. Еще через пять дней состоялись досрочные выборы в Законодательное собрание Италии, а еще через неделю последовали первые европейские выборы. Прощайте и не поминайте лихом. В результате всего этого у журналистов не осталось времени на расследование деталей и сбор свидетельств крушения самолета в Ларнаке, что не позволило им выйти на Марко Карреру и Неназываемого, покинувших самолет на взлетной площадке. Было не до них, попросту говоря. Много внимания уделили «загубленным жизням», особенно юных бойскаутов, летевших на свой всемирный слет в замке Любляны, но на этом все закончилось; не успели даже как следует рассказать о похоронах погибших по прибытии на родину их тел, о «черном ящике», найденном на дне Киликийского моря, поскольку трагедия в Ларнаке через два дня была вынесена в раздел второстепенных событий, где пространство газетного листа неизбежно сжимается.
Как повернулась бы судьба Марко Карреры, если бы у средств массовой информации было больше времени, чтобы установить, что он выжил в этой трагедии, и превратить его в публичную фигуру? Как бы все сложилось, если бы его обнаружили следователи прокуратуры? Но в действительности того, что ожидал Марко утром, когда в ужасе узнал о катастрофе, – толп журналистов под окнами их дома, вызовов в прокуратуру, – не произошло. И если причины, по которым газетчики устремили свое внимание в другом направлении, нам ясны, то причины, по которым к нему и к Неназываемому так и не заявились следователи прокуратуры и Генеральной дирекции гражданской авиации Министерства транспорта, совершенно неизвестны. По крайней мере до тех пор, пока по черному ящику не установили причины аварии – речь шла о структурных неполадках, – в те мрачные времена терроризма двое сбегающих с самолета парней за два часа до того, как тот ушел под воду, были следом, который бы стоило рассмотреть. Но ничего такого не произошло. Ровным счетом ничего. Одна из многочисленных итальянских загадок – маленькая, в сравнении с другими, но решающая для будущего обоих парней.
Вышло так, что, оказавшись выброшенными из события, в которое, как они считали, будут вовлечены (ибо они в него были действительно вовлечены), ни один из них никому ничего не рассказывал. И поскольку они молчали в течение двух, трех, четырех, пяти дней, им показалось невозможным спустя столько времени неожиданно заявить, что они сошли с самолета в последнюю минуту. Была вероятность, что им бы просто не поверили.
Однако существовала и другая причина, вынуждавшая их помалкивать и удивляться в те дни, когда они опасались, что станут центром внимания: что будет с Неназываемым, если узнают об инциденте в том самолете? Даже если утаить правду о страшном проклятии, которое он наслал на этих несчастных; даже если просто сказать, что они покинули самолет из-за легкого недомогания, как после этого Дуччо Киллери сможет подойти к кому-нибудь в этом городе, чтобы тот, увидев его, не бросился наутек с криком «террористы»? Это же станет окончательным подтверждением всех россказней о его дурном глазе, и тот факт, что Марко еще находится на этом свете, станет научным доказательством теории глаза циклона. Поэтому парни не смогли договориться даже между собой: два-три раза, когда они пробовали было начать разговор, их охватывало чувство неловкости и смущение, из-за чего они замолкали. Имплицитное брало верх над эксплицитным.
Хотя, по правде сказать, случай с кем-нибудь поговорить об этом представился Марко, потому что Ирена благодаря своей нечеловеческой, как он считал, интуиции поняла все, что произошло. Скажи только честно: это был самолет, на котором вы собирались лететь? – спросила она нежданно-негаданно через несколько дней, войдя без стука в его комнату, в то время как он, лежа на кровати, слушал Laughing Дэвида Кросби. Как она это сообразила, осталось для Марко еще одной загадкой, поскольку дома он никому не говорил, что собирается в Любляну с посадкой в Ларнаке играть в азартные игры, напротив, он всем сообщил, что летел в Барселону с туристическими целями. То, что сестра постоянно за ним следила, как за всеми членами семьи, что подслушивала за дверью его телефонные разговоры или даже снимала трубку параллельного аппарата на кухне в то время, как он разговаривал с Дуччо из своей комнаты, и, значит, с самого начала была в курсе, куда и зачем он летит, Марко даже в голову не приходило. Впав в шок, он стал размышлять об особых способностях своей сестры и испугался еще больше. Испугался, а значит, стал отрицать. Ирена настаивала: почему ты не хочешь сказать? Тебе станет легче. Но Марко снова отверг ее предложение, хотя решил, что, если она его еще раз спросит, он выложит все как на духу, но вот только Ирена – тоже фатальность – не стала задавать ему больше вопросов: она развернулась и быстро вышла, точно так же, как вошла, оставив его валяться на кровати, и он был не состоянии встать и перевернуть пластинку на патефоне, поскольку Laughing закончился и иголка безжалостно царапала последнюю канавку долгоиграющей пластинки (If I Could Only Remember My Name