[34]).
Шиирр. Шиирр. Шиирр.
Как сложилась бы его жизнь, если бы он ответил на вопросы Ирены или если бы она задала еще один, последний? И, главное, как сложилась бы жизнь Дуччо Киллери?
В самом деле, потому что возможно, возможно, разговор с Иреной об этом безумном случае не позволил бы ему в дальнейшем говорить о нем с кем-либо другим; если бы он признался ей, единственной, умнейшей на свете, в своих сомнениях о существовании мира оккультных сил, к которому имел отношение его друг детства, возможно, это помогло бы ему их развеять. Марко ждал, что на днях сестра вернется к разговору, но напрасно – Ирену это больше не интересовало. Он ждал, что на его след выйдут, что его допросят власти и журналисты, и тогда об этом совпадении станет известно всем, неважно, хочет он того или нет, но никто в связи с этим так и не объявился. Он попробовал отыскать слова, чтобы по крайней мере поговорить со своим другом, но таких слов не существовало, и друг его перестал быть ему другом. Наконец он попробовал сам нести это бремя, но, увы, и здесь не преуспел. Перед тем как уехать на каникулы, рассказал обо всем двум старым общим друзьям – подленько и неуклюже, – ребят этих в последнее время он почти не видел, но ради такого дела как бы случайно встретил – хотя, конечно, это была не случайность. После ужина пошел специально в бар на площади Кармине, где, как он знал, они собирались, и выложил им все в каком-то исступленном восторге, как бывший наркоман, решивший вернуться на иглу. Двум старым друзьям, с которыми можно было поговорить лишь об общем прошлом, о старых забавах, о пламенных увлечениях, о давних бравадах Неназываемого… Правильно поступить он не смог, поэтому совершил ошибку. Худшую из возможных.
Что же он натворил?
Ошеломив их и даже больше – приведя их в состояние шока, – он рассказал то, что скрывал уже два месяца, чего никому не говорил; а им рассказывал запросто, словно они из одной компании, словно он был с ними всегда заодно – как будто не он неустанно боролся с их суеверием и цинизмом, превратившими Дуччо Киллери в человека с дурным глазом. Он в точности повторил слова, которые Неназываемый произнес тогда в самолете («Вы все покойники и хотите моей погибели»); с невероятным состраданием изобразил летальный вздох облегчения ничего не ведавших стюардесс, когда они выпускали их из самолета; нарисовал самого себя как человека, пережившего глубочайшее духовное потрясение – того, кто-получил-божественный-знак. Все это было на него непохоже, и действительно, он вовсе не собирался этого делать или, во всяком случае, не для этого сюда явился, но в тот вечер, разговаривая с двумя старыми друзьями и переваливая на них свою ношу, он удивлял их, как никогда еще никого не удивлял, и преуспел. Тем самым он сдал друга, спасшего ему жизнь, бросил на произвол судьбы, с которой годами боролся и которую всячески отрицал, – судьбы, от которой Дуччо Киллери не отделается с той минуты до конца своих дней.
На следующий день, ощущая себя мерзко и невероятно легко, он уехал на море, где влюбился в Луизу Латтес.
Досадная описка (2009)
Добрый вечер, прощу прощения за беспокойство,
скажите, это по-прежнему номер
доктора Марко Карреры?
20:44
Да, это мой номер. С кем имею честь?
20:44
Приветствую вас, доктор Каррера! Это Каррадори, бывший психотерапевт вашей, надеюсь, бывшей жены. Надеюсь, что не беспокою вас спустя столько времени, но если это так, то прошу сказать мне об этом откровенно и считать, что я вам никогда не писал. Но если это не так, я бы вас очень просил указать мне удобное время, когда вам можно позвонить, завтра или послезавтра, или когда вам будет удобно, хотелось бы перекинутся парой слов
20:45
Можете позвонить мне завтра ок. 9.30,
но при одном условии
20:49
Каком?
20:49
Верните мягкий знак в слово «перекинуться»
20:50
Я по-дружески, не обижайтесь
20:50
Прошу прощения. Описка
До завтра. Спасибо
20:54
До завтра
20:54
Как оно было (2010)
– Слушаю вас.
– Здравствуйте, доктор, это звонит Каррадори.
– Здравствуйте.
– Можете сейчас говорить?
– Сейчас могу.
– Я вас действительно не беспокою?
– Нисколько. Как поживаете?
– Неплохо. А вы?
– Я тоже неплохо. Мда…
– Отлично! Я рад и счастлив.
– Скажите мне вот что, доктор Каррадори, вы вчера не обиделись на мое замечание о мягком знаке? Я пошутил, но с этими мессенджерами не разберешься, когда человек шутит и когда говорит серьезно.
– Ну что вы! Мне стало стыдно, это точно, я вообще-то грамотно пишу, а вчера невесть почему вышла ошибка.
– Бывает, ничего страшного. Я поразмышлял над своим замечанием, и оно показалось мне довольно грубым, мы ведь почти не знакомы.
– Не беспокойтесь, я даже не подумал обижаться. Вы же мне сами сказали, что это была шутка.
– Тем лучше. Чем могу быть полезен?
– Ну чтобы не тянуть кота за хвост, расскажите мне лучше, как оно было, если вы, конечно, не против.
– «Оно» что?
– Ваша жизнь. Жизнь вашей семьи все эти годы.
– Ничего себе.
– Да. Хотя, наверное, будет лучше, если я расскажу о себе. Годится?
– Да, конечно.
– Дело в том, что через несколько месяцев после того, как я… короче, после нашей встречи, десять лет назад, я бросил свою профессию. Раз и навсегда. Как ножом отрезал. Строго говоря, это называется выгоранием. Упрощая, могу сказать, что мне не удалось вписаться заново в систему правил, которые я нарушил, явившись тогда к вам на работу.
– Выходит, в этом моя вина.
– Нет, это ваша заслуга. Представляете, я больше не понимаю, как можно быть психоаналитиком. Я был несвободен. Психоанализ – это ловушка.
– Это вы мне говорите? И чем занимаетесь теперь?
– Неотложной психологической помощью. Работаю в программе ВОЗ, которая обеспечивает психологической помощью страны, пострадавшие в результате природных катастроф.
– Ничего себе! Любопытно.
– За все эти годы я очень мало бывал в Италии.
– Счастливчик!
– Только что вернулся с Гаити, к слову сказать. Через две недели возвращаюсь обратно.
– Жуткое дело – это их землетрясение.
– Мало сказать, самое страшное в современной истории, невозможно даже представить.
– Представляю. Впрочем, нет, конечно…
– Это и есть настоящая работа, доктор Каррера, она действительно приносит пользу. Люди, потерявшие все, старики, дети, оставшиеся совершенно одни, а ведь им надо как-то выжить, несмотря на такой поворот судьбы. Вопрос не только в материальной помощи, им надо помочь понять, как они будут жить. Вероятно, большей пользы, чем эта, я и не мог принести.
– Охотно верю.
– Но признаюсь вам откровенно: все эти годы, несмотря на завалы работы, трудности, лишения и обиды, потому что во многих случаях от помощи психолога отказываются те, кто больше всего в ней нуждается, – словом, несмотря на бьющую через край жизнь, я очень часто все эти годы думал о вас, клянусь.
– Неужели? С чего бы?
– Ну, во-первых, как я уже говорил, вы непосредственно связаны с причиной, по которой я оставил свою профессию. Короче, не приди я к вам в тот день, не решись нарушить установленные правила, которые до тех пор свято чтил, и жизнь моя осталась бы прежней, без перемен, но Бог свидетель, как я в них нуждался. Но главное, о чем я чаще всего думал, что ничего не знаю о вас, о вашей дочери, о жене… бывшей, верно? Вы в результате развелись? Я даже этого не знаю.
– Да, да, еще как развелись!
– Видите, доктор: вне правил, налагаемых профессией, которую я практиковал, пустота, подобная этой, невыносима. Мне необходимо знать, что случилось с вашей жизнью, поскольку я активно в нее вмешался вместо того, чтобы остаться сторонним наблюдателем, как от меня требовалось. Так что же с вами со всеми сталось?
– Как видите, она меня не убила.
– Ну это уже немало.
– Я ее тоже.
– Прекрасно. Так что же все-таки произошло?
– Эх, легко сказать, что произошло… Всякое произошло, все, что можно было… Выяснилось, что ей все было известно, а я представления не имел, и мы развелись. Лучше поздно, чем никогда. Произошло то, что она вылила на меня ведро помоев, чтобы оправдать измену, и переехала в Германию с тем типом, про которого вы, наверное, знаете больше меня.
– А девочка?
– Девочку, которой сейчас ровно двадцать один год, она увезла с собой. Но это, скажем так, не сработало, и через год моя дочь вернулась в Италию и живет со мной.
– Слава богу. Я всячески старался внушить ей эту мысль, когда она разрабатывала планы, о которых я вам тогда сообщил. Я настаивал, чтобы она оставила вам дочь и устраивала жизнь со своим мужчиной без ребенка. А другой ребенок? Который должен был родиться, когда она прервала со мной сеансы, что с ним?
– Появился на свет в Мюнхене, то есть появилась, поскольку это девочка. Грета. Она-то ее и попутала. Не считая Адели, которая тоже внесла свою лепту…
– То есть?
– То есть к ней вернулась веревочка. Помните, в детстве у нее за спиной была веревочка, Марина вам не рассказывала?
– Естественно, рассказывала.
– Потом она пропала с помощью вашего коллеги, перед первым классом начальной школы, а в Германии опять вернулась, и дочь больше не выходила из дома. Поэтому я перевез ее в Италию, к себе.
– И веревочка снова пропала?
– Разумеется. Годами я думал, что это результат ее занятий фехтованием, но оказался прав ваш коллега: с фехтованием это никак не связано, связано только со мной.
– Понятно. А как она сейчас?