Случаю было угодно, чтобы у Марко Карреры, непримиримого ненавистника телевизора, в то утро поднялась температура, тридцать восемь с половиной, и вместо того, чтобы, как каждое утро, пойти на службу в офтальмологическую больницу на площади Героев, куда он попал, выиграв конкурс сразу после завершения специализации, он рухнул на диван в своей двухкомнатной квартире на площади Джованни Лоренцо Бернини в квартале Сан-Саба, накачанный антибиотиками, и подремывал перед телевизором. Опять же, случаю было угодно, чтобы его почти всегда выключенный телевизор оказался настроен в тот день на Первый канал. И опять же, случай распорядился так, чтобы Марко Каррера вышел из сонной оторопи именно в тот момент, когда Марина Молитор рассказывала свою историю. Ну, в общем, ни один человек никогда не становился необходим другому быстрее, чем в нашем случае. Два других убийственных совпадения (оба потеряли старшую сестру, оба избежали злополучной воздушной аварии) привели к тому, что Марко Каррера немедленно влюбился в заплаканную молодую женщину (волнующая красота которой тоже сыграла в этом деле свою роль, можно не сомневаться).
На следующий день, наглотавшись парацетамола, он с легкостью нашел ее в аэропорту, за билетной стойкой «Люфтганзы», где, по ее словам, она работала (не имея в виду конкретную работу, которую выполняла и о которой на телевидении соврала), чтобы сыграть с ней партию в покер, раз уж судьбе так было угодно. Результат: они оба испытали сильнейшее потрясение, хотя и прежде жизнь их серьезно испытывала. Были и другие волшебные совпадения, открытые ими друг в друге в течение второй половины дня, и, конечно, присутствовало неудержимое физическое влечение; с той минуты они забыли про время, стали жить вместе, зачали дочку, потом ее родили, поженились, все как-то одновременно, в течение двенадцати месяцев. Разве что только…
Квартирка на площади Бернини, их любовное гнездышко, потом квартира на площади Николозо-да-Рекко с террасой и видом на Рим, их дальнейшее сближение, их сообщничество, все более тесная близость, зимние воскресенья, проведенные в постели, в играх с ребенком, а когда ребенок засыпал, они занимались любовью, проводили весенние воскресенья в поездках в Кастелли, на озеро Браччано, во Фриджене, в Бомарцо или просто устраивали пикники в парках виллы Дориа-Памфили, Виллы Ада и Виллы Боргезе и даже совершали короткие поездки в Европу по льготным ценам, на которые Марина имела право, – в Прагу, Вену, Берлин. Их довольно скромная жизнь, с двумя зарплатами, позволявшими им небольшие роскошества, например, няню или уборщицу и повариху в лице жены привратника, Рождество во Флоренции, на развалинах семьи Марко, которую тот напрасно пытался расшевелить своим счастьем, даже если это было не так, недели в Каподистрии[38], у матери Марины, вдовы полицейского, обожествлявшей Марко как спасителя, героя, дар небес, и это должно было его насторожить, но не насторожило. Девочка, которая подрастала и становилась похожа на обоих, от Марины взяла цвет и разрез глаз, от Марко – мягкие кудри и форму носа, потом она начала говорить, следом за этим ходить, потом у нее появилась веревочка, растущая из спины, – возникли первые проблемы, которые они решали достойно, сохраняя твердость духа, веру в будущее и готовность пожертвовать собой в любую минуту, лишь бы их союз окреп и закалился, поскольку наша сила в единстве, вместе мы решаем любые проблемы, а посему для укрепления брачного союза нет ничего лучше, чем куча проблем.
Разве что только…
Разве что только все это было неправильно, с самого начала, одно сплошное вранье. Так часто бывает, когда образуются пары, а затем формируются семьи, – разве что только в данном случае вранья было слишком много, и оно было патологическим, и крушение было неизбежным. Ни один из двоих не был невинен, это следует заметить. И как раз веревочка, выросшая из спины ребенка, и путь, проделанный ими под руководством доктора Ночетти с целью ее ликвидации, разрушили защищавший их кокон, в котором они до тех пор жили. Перемена ролей в семье, которая хоть и помогла исцелению ребенка – отец занимается дочерью, мать – собой, – породила трещины, обрушившие здание. Но даже если бы не она стала причиной, нашлась бы наверняка какая-нибудь другая, ибо этот союз был лишен основания, и там, где Марко виделась иллюзия будущего, никакого будущего не было.
Ни один из двоих не был невинен. Во всяком случае, не Марко, который в своем стремлении к счастью годами недооценивал, что происходило у него перед глазами, не замечал ни одного сигнала, причем систематически. И речь не только о том, что он не видел крушения, к которому мчался на всех парах: его ответственность простиралась до вздорного убеждения, что некоторые его поступки, особенно разрушительные, начавшиеся с телефонного звонка, который он точно не должен был делать, человеку, которого он не должен был видеть, – не повлекут за собой последствий. А они повлекли, да еще сколько. Однажды на конференции в Париже Марко Каррера подумал о Луизе. Не то чтобы в эти годы он не думал о ней, еще как думал, практически каждый день, но речь шла о неопределенных и смиренных мыслях о том, что могло бы быть и чего не было, о мыслях, измотанных расстоянием и слабеющих еще больше каждым летом в Больгери, в августе, когда Луиза возникала перед ним на пляже с мужем и двумя детьми – сначала с одним, потом с обоими – далекая, удалявшаяся с каждым годом от того существа, которое Марко обожал в самый трагический период своей жизни. Но тогда, во второй половине дня, когда небо было высоким, он подумал о ней как о чем-то близком, о чем-то возможном и позвонил ей из своего отеля «Лютеция», воспользовавшись перерывом в заседании конференции. Он прибег к своим романтическим заклинаниям, которые никогда не срабатывали: если номер изменился, или если она мне не ответит, или если ответит, но не захочет встретиться, я никогда в жизни больше ей не позвоню. Не сработало, потому что номер был прежний, Луиза ответила со второго гудка, а через полчаса уже входила в бар отеля «Лютеция», где он предложил ей встретиться, – радостная, целомудренная, словно возникла из далекого прошлого. Марко не видел ее с августа прошлого года, хотя не разговаривал с ней с тех пор, как они прекратили переписываться, еще до появления Марины, когда его столкновение с властями Итальянской республики в попытке встретиться с ней в Париже (провалившейся, так как Марко приняли тогда за беглого террориста-однофамильца, члена группировки «Вооруженные пролетарии за коммунизм», высадили из «Палатинского экспресса» в час ночи на итало-французской границе, посадили в каземат финансовой полиции Бардонеккьи[39], в специальном фургоне перевезли в Рим под охраной четырех вооруженных карабинеров, посадили в тюрьму «Реджина Чели», допрашивали, невзирая на отсутствие адвоката, двое заместителей прокурора, казавшиеся двумя мышатами из истории дзен, – один высокий, второй маленький, один с Севера, второй с Юга, один старый, второй молодой, один светлый, второй темный, – и напоследок изгнали пинком под зад, даже без извинений), когда то столкновение на границе, как говорилось, убедило обоих, что судьба будет против любой их попытки сближения, их общение прекратилось. Хотя верно, что, если любовная история не заканчивается или, как в данном случае, даже не начинается, она будет преследовать героев всю жизнь пустотой несказанных слов, несовершенных поступков, нецелованных губ. Это верно всегда, а в данном случае верно вдвойне, ибо после того полудня, после той прогулки по улице д’Ассас и той невинной беседы Марко и Луиза возобновили общение, а это в их случае означало возобновление переписки; они писали друг другу часто, страстно, как в девятнадцатом веке, как до этого десятью годами раньше, а потом перестали. И это совершенно невозможно счесть чем-то невинным, поскольку они оба были женаты, у обоих подрастали дети, и оба они должны были лгать. И нисколько не важно, что вспышка страсти, разгоревшаяся в той второй половине дня, остановилась за шаг до ее удовлетворения, которое бы радикально изменило их жизнь: то был лишь акт мазохизма. Нет, невинности при их встречах, если она и была когда-нибудь, больше не существовало. Они стали видеться в течение года, поскольку Марко постарался участвовать только в тех конференциях, которые проводились в радиусе не более четырехсот километров от Парижа (Брюгге, Сент-Этьен, Лион, Левен), куда Луиза легко могла добраться. Как ей это удавалось, что она говорила мужу, останется вечной загадкой; сперва они останавливались в двух разных отелях, потом стали брать два номера в одном, пока роковым образом не провели ночь вместе в одном, в Лионе, 28 июня 1998 года: в то время как на местном стадионе «Жерлан» французская сборная побеждала Данию и выигрывала финальный матч мирового чемпионата, они, запершись в номере 554 отеля «Коллеж» на площади Сен-Поль, дом номер 5, сидя на кровати, поедали многослойные сэндвичи и смотрели на канале «Арт» старый фильм Жана Ренуара; по окончании фильма, пока французы гоняли как сумасшедшие на машинах под их окнами, отмечая победу, они скрепляли свою невозможную любовь величайшим мазохистским актом, обетом невинности, совершенным с нездоровым вдохновением, пока оба слушали на кассетнике Луизы, в наушниках по одному на каждого, душераздирающую версию Sacrifice[40] в исполнении Шинейд О’Коннор – and it’s no sacrifice / just a simple word / it’s two hearts living / in two separate worlds[41], – пребывая в иллюзии, что, жертвуя собой, они ничего дурного не делают, никого не обманывают и ничего не разрушают. Они никогда не занимались сексом и дали друг другу слово, что никогда заниматься им не будут. Они лишь целовались всю ночь – в ту ночь – семнадцать лет назад, в то время как Ирена тонула в море, рядом с Мулинелли, – и поклялись, что никогда этого делать больше не будут. Тридцать девять лет ему, тридцать два – ей, они способны спать в одной постели и не заниматься тем, чем им больше всего хотелось, годами не целоваться, не обниматься и даже не прикасаться друг к другу. Два полных придурка. Но если Луиза осознавала, что ее брак обречен и все, что бы она ни предпринимала для его распада, пусть бы даже вернувшись к прежней страсти к Марко и подпитывая ее детской риторикой о воздержании, устремляло ее к новой жизни, то Марко искренне верил, что можно сохранить в неприкосновенности две свои большие любви, он искренне думал, что они совместимы. Он действительно думал, что если не будет спать с Луизой, то его супружеским отношениям с Мариной ничего не