Разве что только Марко поймет это спустя долгие годы, когда ему станет все ясно, но будет уже ни к чему. Он поймет, что виноват был он. Она лишь выдумала траур, он же свалился ей на голову и одурманил сказочной выдумкой, будто они созданы друг для друга. Они не были созданы друг для друга. Никто не создан ни для кого, сказать по правде, а такие люди, как Марина Молитор, не созданы даже для себя. Она просто искала укрытия, дискурса, чтобы протянуть какое-то время; он искал счастья – ни больше ни меньше. Она ему вечно врала, это верно и крайне нехорошо, ибо вранье – раковая опухоль, пускающая метастазы той же субстанции, что и органы, которые они пожирают, но он поступил еще хуже: он ей поверил.
Прежде остановись (2001)
Луизе Латтес
21, ул. Ла-Перуз
75016 Париж
Франция
Флоренция, 7 сентября 2001 г.
Луиза!
Скажи на милость, ты передумала потому, что Сорбонна предложила тебе контракт, или потому, что я несгибаемый абсолютист? Какими словами я должен тебе напомнить: «я тебя люблю, но делать этого не умею» или «каждый мужчина должен стремиться к тому, чтобы желание женщины совпадало с его собственным»? Не знаю, заметила ли ты, но ты меня бросила, если допустить, что мы живем вместе, и бросила, использовав два языка, две причины, двойную силу удара. Ты бросала меня практически дважды, и, по-моему, это уже слишком.
Почему бы нам не сказать, что после этого дикого г., когда мы с тобой были вместе, поправ все запреты, которые сами же и установили, и стремительно мчались к поставленной цели, центром которой были мы оба, Луиза, ты и я, вместе, ты и я, СЧАСТЛИВЫЕ вместе, но когда подошло время возвращаться, так сказать, в клетку, мы с тобой потерялись? Мы с тобой потерялись из-за возникших бытовых вопросов, с которыми в течение последних двадцати лет ни разу не сталкивались? Мы преуспели в том, чтобы не быть вместе, когда же наконец представилась возможность соединиться, мы ее упустили. Почему бы так не сказать?
Я: я был в отчаянии весь прошлый год, как случайно выживший в катастрофе, блуждал по Европе, как Вечный жид, чтобы провести уик-энд с дочерью: Рим, Флоренция, Мюнхен, Париж, где именно – не имело значения, потому что мне нечего было терять. Мной двигала простая и чистая сила отчаяния, огромная и дикая сила, как ты могла заметить, ибо вся она была направлена на тебя.
Ты: ты была в клетке и не могла из нее выйти. У тебя получалось только лгать, самой себе, своему мужу, своим детям, и ложь держала тебя взаперти. Но ты спасла мне жизнь в тот год – те понедельники, которые мы проводили вместе в Париже, тот август в Больгери буквально спасли мне жизнь, и одновременно с тем, когда ты меня спасала, ты перестала лгать, бросила мужа, сделала все, на что не решалась всю жизнь. Ты вышла из клетки.
Я никогда не испытывал большего счастья, чем когда был с тобой, находясь в полном отчаянии; если бы ты мне тогда сказала то, что сказала вчера, я бы, клянусь, прямиком направился к Мулинелли вслед за Иреной. Но сказать мне все это тогда у тебя даже в мыслях не было, ты говорила мне самые прекрасные слова, которые я когда-либо слышал, и ты прекрасно понимала, что никто тебя не любил и никогда не полюбит, как я в то невыносимо отчаянное и восхитительное время. Кончено. Почему бы так не сказать?
Я тебя по-прежнему люблю, Луиза, я всегда тебя любил, и у меня буквально сжимается сердце при мысли, что я тебя вновь потеряю, но я понимаю, что случилось, понимаю, что происходит, понимаю и не могу оспорить. Разве что только принять твое решение: со мной теперь снова моя дочь, поэтому я обязан соглашаться с любым решением. Но все же прошу тебя, давай на этом остановимся. Не говори мне, будто причина, по которой ты меня бросаешь, во мне, как ты вчера попыталась сделать, обратив меня в бегство; даже если это так, умоляю тебя, Луиза, не будь столь искренней, прежде остановись. Не разрушай все, что у нас есть, Луиза, только потому, что больше не желаешь разделять со мной свою жизнь. Мы говорили об этом в те счастливые часы, когда оба были совершенно несчастны, но ты мне никогда ничего не обещала, поэтому не вини себя. Сейчас ты свободна и можешь войти в любые двери, уйти или остаться, менять решения как тебе вздумается, но ничего не разрушать. Достаточно контракта, который тебе предложили; достаточно твоих детей, которым во Флоренции было бы скучно; достаточно того, что я не могу перебраться в Париж. Прошу тебя, не добивай меня окончательно.
Слова, которые ты мне шептала еще несколько месяцев назад, – самое прекрасное, что мне выпало в жизни. Оставь мне их, пожалуйста.
Вспомни, Луиза, что ты добрая по натуре. Остановись, прежде чем станешь плохой.
Твой
О росте и форме (1973–1974)
Как-то раз вечером в доме на площади Савонаролы Марко, Ирена и Джакомо Каррера услышали, как их родители ссорились. Такого еще не было, чтобы они ссорились открыто, обычно они это делали тайно, шепотом, чтобы дети не слышали, но в результате их слышала Ирена, поскольку она за ними шпионила. Марко и Джакомо впервые стали тому свидетелями. Предметом спора был Марко, но ни он, ни его брат этого не поняли: поняла одна Ирена, ведь она подслушивала с самого начала, а они двое подбежали к маминой комнате, перед дверью которой она стояла, когда оттуда уже понеслись крики. Дело в том, что Марко отставал в росте: начиная с первого года рождения его физическое развитие достигало самых низких показателей роста, а с трех лет он недотягивал ни до одной диаграммы. Тем не менее он был хорош собой и сложен пропорционально, что, по мнению Летиции, ясно говорило об особом отношении к нему природы – выделить его из толпы, отличить, показать всем наглядно, что ее ребенок от рождения наделен редкими дарами. Гармония, которую, по ее мнению, всегда воплощал в себе этот ребенок – пусть миниатюрный, но все же статный и, можно сказать, хотя и с преувеличением для ребенка его возраста, мужественный, – была сообразна совершенно другому ритму роста, и действительно, даже молочные зубы выпали у него поздно. Беспокоиться было не о чем. Кстати, как только этот дефицит стал заметен, она придумала своему малышу самое обнадеживающее прозвище – Колибри, совмещавшее сходство не только Марко с этой маленькой птичкой, но и с ее красотой в первую очередь, а также с резвостью, причем очень значительной, – она способствовала его успехам в спорте. Марко также обладал изрядной резвостью ума, проявлявшейся главным образом в учебе и социальной жизни. Поэтому она из года в год пела свою мантру: беспокоиться не о чем, беспокоиться не о чем, беспокоиться не о чем.
Пробо, напротив, обеспокоился сразу. Пока Марко был маленьким, он, хотя и с большими усилиями, верил утешительным словам жены, но когда сын достиг подросткового возраста, а тело его по-прежнему не проявляло признаков нормального роста, ощутил в этом свою вину. Как они оба могли довериться природе? При чем тут вообще колибри? Это болезнь, а они двое были безумцами, поскольку своевременно не спохватились. Что не в порядке у Марко? Пробо обратился к медицине, сперва задавая общие вопросы, чтобы не вовлекать сына, но когда тому исполнилось четырнадцать, а он видел, что ребенок ездит на своей «Веспе», как бедуин на верблюде, пришлось привлечь и его. Результатом стала серия консультаций, анализов для уточнения диагноза, и в итоге было установлено: Марко страдает гипоэволюционизмом (спасибо большое, и без того видно) умеренной, не тяжелой формы (слава богу, это тоже заметно), что связано с недостаточностью гормона роста. Вопрос заключался в том, что в то время эту болезнь лечить не умели: существовали экспериментальные протоколы, но они затрагивали в основном тяжелые случаи гипоэволюции роста – нанизм. Только один специалист из всех, которых они обошли, педиатр-эндокринолог из Милана по фамилии Вавассори, заявил, что может им помочь, и предложил разработанную им несколько лет назад программу, которая, как он признал, давала весьма обнадеживающие результаты. Из-за этого начался скандал. Пробо сообщил Летиции, что собирается отдать Марко на экспериментальное лечение, а та отвечала, что это безумие, Пробо возразил, что безумием было все эти годы не обращать внимания на проблему ребенка, но Летиция настаивала на своем – на гармонии и сходстве с колибри, – и вплоть до этого пункта они дискутировали, как обычно, тихо, и лишь одна Ирена их слышала. Скандал перешел в новую фазу, когда Летиция для подкрепления своего тезиса о недопустимости вмешательства в природу сослалась на книгу, но не просто книгу, а культовую, фетиш ее поколения архитекторов или во всяком случае тех, с кем она общалась, наиболее умных и соответствующих международным стандартам, поскольку читать ее приходилось по-английски, так как на итальянский она не переводилась: On Growth and Form[43] Дарси Томпсона. В этот момент стены большого дома на площади Савонаролы, обычно спокойного и тихого, сотряслись от звериного рева, который отчетливо услышали двое братьев, смотревших передачу по телевизору: «ЗАСУНЬ СВОЕГО ТОМПСОНА В ЗАДНИЦУ, ПОНЯТНО?!!?»
Далее спор продолжался как академическая дискуссия, но на повышенных тонах и на крике с переходом на личности: братья ничего не понимали, Ирена подхихикивала и ничего им не объясняла. Летиция обозвала Пробо жалким дерьмом, Пробо отвечал ей, что она даже не держала в руках эту говенную книгу, которую цитировала, точно так же, как ее не читал ни один из ее гребаных профессоров, ссылавшихся на нее через слово; тогда Летиция была вынуждена доходчиво объяснить умственно отсталому мужу смысл главы Magnitude[44], в которой математически доказывалось, что в природе форма и развитие неразделимо связаны и переплетены между собой законом гармонии, а Пробо назвал ее пустомелей, поскольку она всегда цитировала эту главу, первую и единственную в книге, которую читала; ну и так далее в том же духе. Спор продолжался еще долго, уйдя в сторону от искры, которая его разожгла, затронув, с стороны Летиции, идеи и понятия, которые жалкий инженер-неудачник не в состоянии был понять, типа юнгианской мандалы и штейнеровского искусства арт-терапии, а со стороны Пробо – повторение уже прозвучавшего призыва засунуть свою мандалу и арт-терапию вместе с Юнгом и Штайнером в то же самое анальное отверстие, ранее предназначавшееся томпсоновской книге о росте, или еще подальше. Все, Летиция больше не могла, ей это до смерти надоело, она больше не в силах. Что ей, спрашивается, надоело? Выносить такого мудилу, как он. А знала бы она, как его задрочили ее закидоны. А пошел бы ты на х… А не пошла бы ты сама. Мальчишки перепугались: похоже, родители собираются разводиться. Но Ирена не теряла времени попусту. «Что за херню вы несете? – крикнула она из-за двери. – Прекратите!» Братья сбежали в гостиную, но Ирена не сдала позиций и осталась на карауле у двери, чтобы охладить страсти. Она была уже совершеннолетняя: по ее мнению, никому раньше ее самой не дозволено уйти из этого дома, поэтому – никаких разводов. Мать выглянула из-за двери, извинилась, за ней последовал отец, извинившись в свою очередь. Ирена посмотрела на них с презрением и сказала только, что Марко, к счастью, не понял причины их ссоры, и этого оказалось достаточно, чтобы определить будущее (это можно утверждат