ь лишь задним числом, но все же можно) по меньшей мере трех членов их семьи, если не четырех или даже не всех пятерых, но будущее родителей и Марко – точно.
В итоге после встряски, устроенной дочерью, Пробо и Летиция почувствовали себя до крайней степени виновными эгоистами и быстро заделали дыру, образованную этим спором в паутине лжи, сотканной с огромным усердием за долгие годы совместной жизни вокруг их семейного гнезда. Действительно, в их союзе было что-то несгибаемо твердое и неизменное, чего они сами не могли объяснить: ни Летиция своей психологине во время бурных сеансов, годами сосредоточенных на ее неспособности бросить Пробо, ни Пробо самому себе, за долгие дни, проведенные в одиночестве за рабочим столом, – уверенная рука, острый глаз и свистящее дыхание, как у заядлого курильщика, и мысли, блуждавшие так далеко, что охватывали целиком все его беспредельное несчастье. Почему они продолжали жить вместе? Почему, если на референдуме о разводе[45] несколькими месяцами раньше оба с готовностью проголосовали за? Почему, если они больше не могли терпеть друг друга? Почему? Страх, наверное, но страх чего? Страх, конечно, присутствовал, но боялись они разного, и значит, страх разделял их тоже. Было что-то другое, неизвестное и неизречимое, державшее их вместе, – единственная загадочная точка контакта, сохранявшая в неизменном виде обещание, которое они дали друг другу раньше, двадцать лет назад, когда распускались фиалки, как поется в песне Фабрицио Де Андрй, вышедшей недавно – недавно не относительно скандала, а обещания, данного ими намного раньше, которое звучало доподлинно так: «Мы не расстанемся с тобой никогда, никогда, до конца нашей жизни». Впрочем, даже эта песня, в которой говорилось о них, их разделяла, и как все остальное, что их разделяло, казалось, она разделяла даже семью, ибо Летиция и Марко слушали ее (но порознь, на разных проигрывателях и каждый свою пластинку, даже не подозревая об этом), Джакомо и Ирена – нет (один – поскольку был еще слишком маленький, другая – поскольку находила ее тошнотворной), а Пробо в своем простодушии вообще не слышал о ней. Ну да ладно: они оставались вместе, семья не распадалась, и узел их брака не собирался развязываться. Хит назывался «Песня о потерянной любви», но их любовь не терялась ни разу; он заканчивался словами «ради новой любви», но новой любви для них не было предусмотрено.
Наверняка вмешательство Ирены в скандал сплотило родителей. Наверняка, как уже говорилось, определило их будущее и будущее Марко, поскольку с тех пор стала превалировать осторожность, жалость, стремление отказывать себе во всем ради так называемого блага детей. Вряд ли это могло сработать, Летиция и Пробо были достаточно умны, чтобы этого не понять: несчастье остается несчастьем, даже когда становится выбором, и если с определенного времени оно оказывается единственным результатом супружеской жизни, то передается детям. Но именно здравый смысл уберег их от самообмана, будто несчастье – это беда, невесть откуда свалившаяся на голову, потому что если заглянуть в их прошлое с кристальной честностью, то каждый из них должен был признать, что даже тени счастья они не видели, оба были несчастны уже до того, как встретились, они всегда вырабатывали несчастье, автономно, как некоторые организмы вырабатывают холестерин, и единственный краткий перерыв на счастье, которое они познали в своей жизни, был прожит ими в начале брака, когда они влюбились, поженились и завели детей. Они моментально перестали ругаться в тот вечер, но остались жить вместе, чтобы не выносить друг друга и дальше, обижать, ранить и скандалить шепотом до скончания своих дней.
Что касается Марко, они постарались пойти навстречу друг другу. Летиция усиленно над собой работала, желая отказаться от того, что ее психологиня называла мифом колибри (мальчик, остающийся маленьким, его красота и грация недоступны ни одной, кроме нее, женщине, и так далее), и согласиться с точкой зрения Пробо, согласно которой необходимо сделать все, на что способна наука, лишь бы помочь ему вырасти, – принеся на жертвенный алтарь блестящие убеждения о росте и форме, вызревшие с чтением (полностью, что бы там ни говорил Пробо) книги Дарси Уэнтуорта Томпсона. Пробо воспользовался этой уступкой, но не для самоутверждения, сделавшего бы его еще более одиноким, а как неожиданно представившимся случаем разделить нечто важное с супругой, которую, несмотря ни на что, он по-прежнему любил. Поэтому он отвез Летицию в Милан к доктору Вавассори, чтобы она познакомилась с ним и составила представление о серьезности его метода, предоставил ей возможность самостоятельно проверить надежность способа лечения, на которое надеялся, и обязался не сбрасывать со счетов ее мнение в ходе принятия их окончательного решения. Летиция повторила самостоятельно, как и Пробо в предшествующие месяцы, все изыскания и убедилась, что протокол миланского специалиста был действительно единственной серьезной возможностью, которую могло предложить научное сообщество на тот момент, чтобы помочь Марко Каррере вырасти. Конечно, нельзя сказать, что супруги пришли к общему решению совместно, но, по крайней мере, впервые за долгое время оказались на одном и том же пути.
Первое письмо о колибри (2005)
Марко Каррере
ул. Фолько Портинари, 44
50122 Флоренция
Париж, 21 января 2005 г.
Привет, Марко!
Как поживаешь? Не считай меня сумасшедшей, лгуньей или того хуже – особой, появляющейся неожиданно из ниоткуда, как будто ничего и не было. Тебя мне недостает. Не хватает. Достаточно было одного лета, когда я не поехала в Больгери, и я стала задыхаться. Я поняла, что даже увидеть тебя мельком, как бывало всегда, каждый год, в августе, последние двадцать пять лет, даже перемолвиться парой слов на пляже, мне позарез необходимо. Пиши мне, я в этом нуждаюсь. Я выдержала три г., все, больше не могу: сам решай, ответишь ты мне или нет. Но знай, что, если не напишешь, я тебя пойму, поскольку это я тебя бросила. Не думай, что я забыла. Но я пишу тебе не об этом, Марко. Пишу, потому что на прошлой неделе у меня на пару дней остановилась моя подруга по дороге в Нью-Йорк и привезла с собой номер «Манифеста» двухнедельной давности, потому что там напечатана статья о выставке «Империя ацтеков» в Музее Гуггенхайма, на которую она летит. Очень хорошая статья, рассказывает о священных животных, человеческих жертвоприношениях и о том, что для ацтеков конец вселенной был неизбежен и близок, но мог быть отсрочен приношением в жертву богам человеческой жизни. И в конце я неожиданно натыкаюсь на абзац, от которого у меня мороз по коже: в нем говорится о тебе.
«В отличие от индуизма, ислама и христианства, в которых судьба человека после смерти (реинкарнации, перенесения в рай или ад) зависит от того, как он жил, у ацтеков, не считая царей, которые почитались богами, внеземная жизнь зависела от того, как и когда человек умер. Самой несчастной считалась судьба тех, кто умирал от старости или от болезни: душа их низвергалась в девятый, самый последний уровень ада, в темный и пыльный Миктлан, где ей было назначено оставаться до скончания веков. Кто утонул либо был сражен молнией, тот отправлялся в Тлалокан, царство бога дождей Тлалока, где ему была уготована жизнь среди пиршеств и несметных богатств. Женщины, умиравшие при родах, то есть производившие на свет будущих воинов, соединялись с солнцем на четыре г., но потом становились страшными духами, бродившими в вечности по ночам. Наконец, воины, погибшие в сражении, и люди, принесенные в жертву, присоединялись к помощникам солнца в его ежедневной борьбе с силами тьмы, но через четыре года превращались в бабочек или в колибри.
Сегодня, когда цивилизация ацтеков погрузилась в Миктлан, мы по-прежнему задаемся вопросом, что это был за народ, чьим величайшим устремлением было превратиться в колибри».
Извини меня, Марко, я черт знает что натворила.
Извини.
未来人 (2010)
Мирайдзин, что по-японски значит Человек Будущего, родился 20 октября 2010 года. Иначе говоря, для тех, кто в этом усматривает нечто особенное – а его мать, Адель Каррера, усматривала, и еще как, – 20.10.2010. Это имя и дата рождения были выбраны, когда Адель сообщила отцу, что ожидает ребенка. «Это будет новый человек, папб, – сказала она (потому что выросла в Риме и потому говорила «папб») – это будет Человек Будущего. И появится он на свет в особенный день». «Я понял, – ответил Марко Каррера. – А кто отец?» Адель отказалась называть имя. Ну как же, ну почему, да что это вообще такое, и как ты рассчитываешь… Ничегошеньки, молчок. Адель была личностью цельной, чистой – что с учетом пережитого ею было чудом, – но в то же время упрямой, и если принимала решение, то становилась непреклонной. В данном случае она приняла решение: отца не было, и точка. Марко Каррера понял, что нет смысла настаивать, требовать, диктовать свою волю: не в первый раз в жизни он сталкивался с непредвиденным и знал, что его следует безоговорочно принимать. Но это было непросто. Он вырастил дочь, стараясь привить ей чувство свободы, умение вырабатывать свою точку зрения по тому или иному вопросу, представляя себе, что скоро она улетит, – он к этому был подготовлен. Однако в тот день с удивлением открыл, что улетать она вовсе не собиралась: она хотела оставаться с ним. Адель сказала об этом прямо и отчетливо, с несколько смутившим его пылом: я не собираюсь уезжать от тебя, папб, ты был прекрасным отцом для меня, ты им и остаешься и будешь таким же для Мирайдзин, Человека Будущего. Да что ты, да при чем тут это, да это же совсем другое: ничегошеньки, молчок.
Марко испытывал сложные чувства по отношению к дочери: он любил ее, безусловно, больше всех на свете, и действительно, когда забрал ее к себе, то целиком отдался ее воспитанию, пожертвовав практически всем; но ему также было ее безмерно жаль, когда он думал о ее матери и о том, до чего та докатилась; он испытывал неизменное чувство вины, что не сумел обеспечить дочери нормальную жизнь, на которую имеет право каждый ребенок; он постоянно волновался о ней, о стабильности ее здоровья, хотя веревочка, появившаяся в Мюнхене снова в течение того чудовищного года – annus horribilis, – быстро и бесследно исчезла, как только дочь переехала во Флоренцию, и в последующие девять лет Адель не выказывала никаких признаков утраты контакта с действительностью. Марко прожил эти девять лет будто на одном дыхании, и, если подумать, казались невероятными чувства легкости и оптимизма, которые он испытывал, при том, что за эти годы он потерял Луизу, отказался от академической карьеры, один за другим заболели и умерли его родители, он снова обрел Луизу, окончательно порвал с братом и опять ее потерял. Эти годы спрессовались в единый потрясающий блок времени, прожитый им как одно мгновение: подниматься ни свет ни заря, не покладая рук работать, ходить за покупками, готовить, заниматься миллионом будничных мелочей, заботиться о дочери, ухаживать за матерью, за отцом и за всем поголовьем окружавших его вещей. Марко держал на своих плечах маленький хрупкий ми