[68] – подобно приоритету его отца на «Красного лобстера» или Ирены на музыку Ника Дрейка. Однако решительно неловким это приглашение на ужин становится по причине номер 3, про которую Марко не знает, но знает Луиза: в то же самое утро Джакомо, вернувшийся из поездки по Португалии, где был со своей невестой после выпускных экзаменов – да, Джакомо, ретивый, мускулистый, раздражительный, великодушный младший братец Марко, столь на него непохожий, столь красивый, элегантный, загоревший и вместе с тем хрупкий и легкоранимый и тоже закомплексованный, – под конец идентичного годового ожидания сближения, в равной степени тайного и мучительного, даже еще более тайного и мучительного, если считать, что он уже два года был помолвлен, – тоже пригласил Луизу поужинать, и она, сделавшая свой выбор еще девочкой, то есть раньше их всех, ему отказала. И хотя, надо думать, Марко не говорил домашним, с кем он собирается провести сегодня вечер, Джакомо – весь как оголенный нерв после отказа – кое-что заподозрил: он видел, как Луиза и братец трещали на пляже подобно двум сорокам. Поэтому и у Джакомо не было никакого желания думать вечером о еде.
Ирена, со своей стороны, тоже была на пределе. Это было видно. Видно невооруженным глазом. Видно по впавшим глазам и темным глазницам, по вздувшейся на виске голубой жилке, по налету соли на волосах, даже не собранных в хвост, по ее бесцельному блужданию по дому тихой поступью призрака с плеером, в наушниках и, главное, по музыке, которую она слушает, если бы кто-то дал себе труд послушать: она слушает Gloomy Sunday, венгерскую песню самоубийц, сгубившую, согласно легенде, десятки жизней в Будапеште в тридцатые годы, по причине ее невыносимой грусти, тут звучащей в кислотном исполнении – хриплым шепотом, на диссонансе с отчаянием и без последней строфы, добавленной американцами, чтобы слегка подсластить пилюлю (dreaming, I was only dreaming – дескать, все было сном, поэтому герой не кончает с собой), недавно выпущенной Лидией Ланч, героиней Ирены, и маниакально переписанной ею на обе стороны кассеты, которую она слушает целыми днями, только ее одну, в красном плеере, подаренном ей на Рождество братьями. Да, эта песня – сигнал тревоги, звучащий уже давно, но ее никто не слышит. Да, Ирена на пределе, но этого никто не видит.
Не видит даже Летиция, которой смертельно не хочется ехать с мужем на этот ужин, и если бы она это видела, то воспользовалась бы как отговоркой, чтобы остаться дома и приготовить дочери тарелку спагетти, после чего – если бы она видела, что Ирена на пределе, но она этого не видит, – попробовала бы с ней поговорить и услышать, как ее посылают подальше, что могло бы в данной ситуации оказаться спасительным. Но она не видит: Летиция не видит слона, несущегося на всех парах, который вот-вот вдребезги разнесет ее дом. Она, как всегда, недовольна, безвольна. У нее, как всегда, легкая головная боль. Ей до смерти не хочется делать то, что она собирается, но она, как всегда, это сделает.
Никто не думает о еде сегодня вечером в доме семьи Каррера, никто не думает об Ирене – и дом пустеет. Первым выходит Марко, которому предстоит совершить ложный маневр из-за войны между соседями. Он прощается со всеми и выходит, думая об уловке, которую они придумали с Луизой. Вскоре выедет и она, на велосипеде, и направится в сторону дома своей подруги Флорианы, которая является соучастницей сговора, как кормилица Джульетты. Но в доме подруги Луиза не задержится, а прямиком проследует к «Красному дому», где Марко и будет ее ждать. Она оставит там свой велосипед и пересядет в его «Маджолино»[69], он уже решил, куда они поедут: в самое красивое место на свете. Впервые в свои двадцать два года Марко собирается узнать, что такое счастье, и готов к этому. И хотя они об этом еще не говорили, он не сомневается: Луиза отвечает на его любовь взаимностью. Он представляет – в общих чертах, – что произойдет, и ни о чем другом думать не может.
Затем выходят Пробо с Летицией, они красиво одеты, Пробо действительно в хорошем настроении, Летиция только делает вид, но, забравшись в машину, к своему великому удивлению, обнаруживает, что хорошее настроение мужа сегодня вечером заразительно. Пожалуй, действительно хорошее настроение – это перебор для нее, и то, что Летиция вдруг начинает испытывать, больше похоже на целебную сестринскую нежность к мужу, когда она видит его столь возбужденным, столь сконцентрированным на вечере, а ведь он никогда не бывает центром, в частности ее внимания, уже многие годы. Он им не будет и сегодня вечером, между прочим, поскольку центром внимания станет юбилярша, эта старая перечница, щеголяющая крикливыми драгоценностями, а неизменным предметом разговора станет ее Альдино, друг детства Пробо, погибший одиннадцать лет назад в той нелепой аварии. Аварии, неверно квалифицированной как «авария на дороге с участием мотоцикла» только потому, что он сидел на своем новеньком с иголочки двухколесном коне «Гуцци-V7 Спешиал» и ехал по государственной автостраде «Аурелия» на уровне церкви Сан-Леонардо, между Пизой и Ливорно, едва миновав мост через Арно, когда на него обрушился бак со 170 литрами воды, оторвавшийся от грузового крюка вертолета «Белл-206», называемого еще «Джет Рейнджер», приписанного к расположенной неподалеку американской военной базе Кэмп-Дарби и помогавшего итальянским пожарным тушить с воздуха обширные лесные пожары, вспыхнувшие на нижних пизанских холмах и угрожавшие жилому поселению Фаулья. Именно в связи с этой аварией, случившейся много лет назад, но все еще свежей в памяти и раздирающей ему сердце, именно сегодня, во время поездки в «Красный лобстер», когда пришлось проехать по той же автостраде, на которой все и случилось (только на пятьдесят километров южнее), Пробо решается изложить Летиции свой собственный инженерный расчет концепции скорби, чем еще больше ее растрогает. В спустившихся сумерках, ведя машину, он рассказывает ей о том, о чем никогда не рассказывал, – об усилиях, предпринятых им, чтобы доказать алгебраическим способом абсурдность той жестокой и немыслимой гибели, – чтобы тем самым, хотя это звучит нелогично, принять ее и смириться. Он вбил себе в голову, продолжает он, рассчитать вероятностные характеристики этой аварии. Он раздобыл все данные, собранные в ходе следствия: маршрут вертолета, его скорость, высоту, вес бака, к которому нужно было прибавить вес зачерпнутой им воды, скорость ветра и скорость мотоцикла в момент столкновения. Таким образом, произведя сложные расчеты, он сделал выводы, утверждавшие прямо противоположное тому, что собирался доказать: вместо искомой невероятности происшествия цифры говорили, что речь идет о неизбежном результате взаимодействия поля сил, не оставлявшего иного выхода. Тогда, продолжает он, он изменил точку подхода, попытавшись поставить вопрос так, как его бы поставила она, то есть не мудрствуя и креативно, – и тут Летиция еще больше расчувствовалась. Понадобился лишь простой расчет, один-единственный: сколько метров в секунду пролетал вертолет? Расчет плевый, поскольку Пробо располагал всеми данными: 43. Каждую секунду вертолет пролетал 43 метра. А Альдино? Какова была скорость Альдино в пересчете на метры в секунду? 23,5. Поскольку, объясняет он, все результаты его прежних расчетов оставались неизменными независимо от момента отрыва крюка, это означает, что если бы крюк оторвался секундой позже, бак с водой упал бы на 43 метра восточнее, прямо на церковь Сан-Леонардо (он проверял), а Альдино в любом случае проехал бы на 23 с половиной метра вперед. Иными словами, он не только бы не погиб, но даже, наверное, ничего не заметил и без всяких задних мыслей продолжил путь домой. Это если бы крюк оторвался на секунду позже. А что, если бы он оторвался на десятую долю секунды позже? В реальной жизни, продолжает он, десятая доля секунды – ничто, пустяк, своего рода абстракция, моргание ресниц, но если бы в тот день крюк оборвался на десятую долю секунды позже, бак с водой упал бы на четыре метра и тридцать сантиметров дальше той точки, в которую в реальности он угодил, а Альдино оказался бы на два с половиной метра впереди. То есть он бы все увидел, перепугался, но с ним опять-таки ничего бы не случилось. Двадцатая доля секунды – пять сотых? Ничего: два метра пятнадцать – метр двадцать пять – самое время ставить свечку Мадонне, но опять-таки он был бы жив. Три сотых: метр тридцать – семьдесят сантиметров – бац, удар в точку. Поэтому, подытоживает он, гибель Альдино произошла по воле непредсказуемого события и трех сотых секунды.
Здесь Пробо прерывается и спрашивает Летицию, слушает ли она его. Летиция его слушает. Она отвечает ему да, поскольку действительно слушает его с непривычным вниманием – нежным, мы уже говорили, ведь прямо сейчас Пробо рисует свой автопортрет. Пробо молча паркуется, они прибыли в место назначения, на площадь, где находится ресторан. Гасит фары. Глушит двигатель. Опускает стекло. Прикуривает сигарету.
К этому заключению – возобновляет он рассказ – он пришел, представив, как она, Летиция, подошла бы к вопросу: один-единственный расчет для простого и поразительного заключения – не десятки расчетов для сложного и маловажного. Это – подход архитекторов, говорит Летиция. Нет, возражает ей Пробо, это – подход Летиции Калабру. Из этого, добавляет он, у него возникло совершенно новое видение смерти Альдино – видение, говорит Пробо, которое в нем всегда жило и которым он решил с ней сегодня поделиться. Без всякой необходимости в расчетах и так было ясно, что вероятность того, что крюк оборвется именно в тот день и миг, когда Альдино Мансутти будет проезжать через точку, в которую упадет водяной бак, была бесконечно малой. Одна на миллион? Одна на миллиард? Не имеет значения. Наверняка гораздо меньше, чем прямое попадание молнии в то время, когда бежишь в укрытие, говорит он, как это случилось однажды с инженером Чекки во Франции: там причиной были электрические разряды, молнии сверкали повсюду и разряжались, попадая в землю, на которой как раз находился инженер Чекки. Нет, говорит Пробо, продолжая курить и глядя прямо перед собой, обстоятельства, приведшие к гибели его друга, совершенно иные, более сложные, и случившаяся дорожная авария относится к разряду