– Я с вами согласен, это разумно. Но вам никто не запрещает брать ее с собой, когда захочется поиграть в теннис.
– Мне надо этим заниматься, чтобы обрести волю к жизни? Ездить играть в теннис, захватив с собой Мирайдзин?
– Я не утверждаю, что к вам вернется воля к жизни. Вероятнее всего, нет. Но вы в любом случае будете жить. Заниматься тем, что вашему горю угодно было бы вычеркнуть, поскольку это доставляет вам удовольствие.
– Мой отец был заядлым любителем научной фантастики. У него было почти полное собрание «Урании», с 1-го по 899-й номер. Он был на них буквально сдвинут, пропустил всего четыре выпуска. Но с тех пор как не стало моей сестры Ирены, в 1981 году, и вплоть до своей кончины, он умер восемь лет назад, он больше не купил и не прочитал ни одной книги.
– Вот видите, это как раз то, что я вам не советую делать. Вам лучше известно, что доставляет вам радость: занимайтесь этим, не отказывайте себе в удовольствии. Берите с собой малышку и занимайтесь ею, пока делаете то, что вам нравится. Другого выхода нет. Конечно, было бы неплохо, если бы в этот период за вами кто-то наблюдал, но, насколько я помню, вы не держите в чести психиатров.
– Психоаналитиков. Я всегда был окружен психоаналитиками, но все вокруг меня продолжали страдать как звери, а виноватым всегда оказывался я. Я настроен против психоаналитиков, но против психиатров ничего не имею.
– Вы и против психоаналитиков ничего не имеете, поверьте мне. И все же как бы там ни было, мой вам совет не испытывать судьбу именно в данный момент. Если вы не собираетесь обращаться за помощью к кому-нибудь из моих коллег, займитесь собой сами. Важно, умоляю вас, думать о самом себе. Наденьте кислородную маску. Дышите. Поддерживайте в себе жизнь.
– Спасибо за совет. Попробую ему следовать.
– Да уж, пожалуйста. И пришлите мне эсэмэску с именами и адресами людей, с которыми я должен повидаться в Германии, тогда я завтра же утром и полечу.
– Сердечно тронут, доктор Каррадори. Правда.
– Как я уже говорил, это моя работа.
– Я как раз собирался спросить, скольким я обязан?
– Об этом даже не думайте, доктор Каррера. Я сказал «работа», чтобы напомнить: я умею с ней справляться.
– Но позвольте мне оплатить хотя бы траты на путешествие.
– Не беспокойтесь. Я уже многие годы не плачу за билеты. Не думайте, что вы меня разорите.
– Доктор, ей-богу, не знаю, что вам сказать. Я тронут.
– Лучше ничего не говорите. Что я должен сказать пилоту, девочке и моему коллеге в клинике, я знаю, а вот относительно вашей бывшей не представляю, как вы намерены поступить.
– В каком смысле?
– Если она захочет приехать на похороны в Италию, вы сможете принять ее у себя?
– Не думаю, что она в состоянии путешествовать, доктор Каррадори. Не думаю, что она справится.
– Я понял, но тут ведь никогда не знаешь наверняка. По опыту знаю, что в некоторых случаях шок на время блокирует симптомы болезни, это не исцеление, но мало-помалу он устраняет физические препятствия, вызванные недугом.
– Я не против принять ее у себя.
– Теперь что касается ребенка, Мирай-дзин. Думаете, сможете время от времени привозить девочку к бывшей жене, как делала ваша дочка? Я понимаю, об этом преждевременно говорить, но рано или поздно эта проблема встанет.
– Думаю, что смогу привозить.
– Разумеется, когда немного придете в себя. А сейчас послушайтесь меня, сосредоточьтесь на кислородной маске.
– Хорошо, доктор. Безмерно благодарен.
– Значит, высылайте все, что мне надо, эсэмэсками. Имена, адреса, номера телефонов. Нет, лучше пошлите на Ватсап, тут телефонная связь хуже Интернета. Чем раньше вы пошлете, тем быстрее я улечу.
– Сейчас же посылаю, доктор Каррадори.
– Отлично. И тогда я завтра улечу.
– Спасибо огромное.
– Вы правильно сделали, что мне позвонили.
– Теперь я понимаю.
– А это означает, что кислородную маску вы все же намерены надеть.
– Я ее уже надевал однажды, доктор. Когда умерла моя сестра.
– Верно. А сейчас наденьте снова.
– Другого выхода нет…
– Что верно, то верно. И еще я вам скажу, что я вас люблю, в общепринятом смысле.
– Я вас тоже люблю, доктор Каррадори.
– И если получится по времени, я на обратном пути из Мюнхена остановлюсь во Флоренции, если вы не против. Расскажу вам все лично и в малейших подробностях.
– Это было бы здорово. Но прошу вас, не в ущерб вашей…
– Я же сказал «если получится по времени». Я, повторюсь, приступаю к работе через неделю.
– Отлично.
– Будет случай познакомиться с вашей внучкой. А может, даже погоняем шары, как вы на это смотрите?
– Вы имеете в виду теннис?
– Я почти не играю, но почему бы не развлечься? Впрочем, в юности, когда я был натренирован, вы все равно мне вкатили 6:0, 6:1.
– Подумаешь! Сорок лет назад.
– Возьмем с собой девочку и поиграем. Хорошо?
– Хорошо.
– Тогда я с вами на время прощаюсь. Жду все данные.
– Высылаю немедленно.
– До свидания, доктор Каррадори. Большое спасибо за все.
– Крепитесь. До скорого.
– До встречи.
Брабанти́ (2015)
Больгери, 19 августа 2015 г.
Дорогая Луиза!
Уже многие годы, когда я разговариваю с тобой, у меня складывается впечатление, что при этом присутствует кто-то другой. Под «тобой» я имею в виду девушку, которую люблю с двадцати лет и которая стала женщиной, матерью, а сейчас и бабушкой. Уже давненько, когда я разговариваю с тобой, не считая той девушки или того, что от нее в тебе сохранилось, у меня и правда возникает ощущение, что я беседую с чужим человеком. Больше того, чтобы быть до конца откровенным, признаюсь: мне кажется, что я разговариваю с твоим психоаналитиком, как ее зовут? Мадам Брикколи́, Стрипполи́? Я замечаю это, Луиза. Замечаю, потому что на лету улавливаю голос психоаналитиков, разговаривающих со мной устами своих пациентов, людей, которых я люблю. Я имел с ними дело всю жизнь. Я узнаю их.
Не стану скрывать: то, что вчера, после стольких лет, ты мне сказала про Джакомо, меня сразило. Но хуже того, гораздо хуже были слова, которые ты, дорогая Луиза, сказала мне после этого. Потому что при твоей неспособности рассказать мне про Джакомо я еще, приложив усилия, могу узнать девушку, которую люблю, и сказать себе «ну что ж, так получилось», и смириться со всем. Мне пятьдесят шесть, мне не раз доводилось смиряться с худшим. Но видя мое удивление, когда ты наконец решилась выложить всю правду (ну да, и мое бешенство, оправданное, согласись), ты вместо того, чтобы сказать мне попросту: извини, ты не мог бы сделать очередной кульбит, чтобы от меня защититься, ибо я внезапно становился опасностью, от которой тебе следовало бежать, и даже наглым нарушителем границ, которого следовало изгнать обратно, проецирующим на тебя свои комплексы вины, – такое на тебя не похоже. Это все разговорчики как ее там? Мадам Прополи́? Струффелли́? Как, черт побери, ее имя? Разве не она – автор твоей тирады о героизме? О моем героическом видении жизни, которое завлекает в свои жернова и перемалывает всех, кто мне близок?
Разве я не прав, Луиза?
Я действительно такой, таким был всегда, с детства: я действительно мало изменился, и никто не знает этого лучше тебя. У меня героическое видение жизни? Я должен постоянно ощущать себя героем? Возможно, но так было всегда, тут нет ничего нового. Во мне никогда нет ничего нового, в крайнем случае мне это можно поставить в упрек. Ты скучный, Марко. Вот это ты могла мне сказать. Даже если потом все само по себе круто меняется, сказать, что я прожил скучную жизнь, невозможно. Сейчас, к примеру, мне предстоит переосмыслить добрый кусок моей жизни, заново уяснить его в свете того, что все эти годы, вплоть до вчерашнего дня, ты от меня скрывала.
Потому что я обвинил во всем Джакомо. Глядя прямо ему в глаза, я его обвинил в том, что случилось той окаянной ночью. Именно тогда Ирене было плохо, и это было видно. За все то лето я выпустил ее из виду лишь один раз, в тот вечер, когда мы впервые вышли с тобой вместе: но с ней оставался он, и я был спокоен. Вот почему я возложил всю вину на него. До сих пор вижу его исказившееся лицо, в то время как я бросал ему слова обвинения. Я назвал его подлецом. Я сказал ему, что Ирена умерла по его вине. Я сделал это, и я знаю, что это ужасно, и раскаиваюсь всю свою жизнь. Я бы вовек так не поступил, если бы знал, что он тоже был влюблен в тебя.
Я понимаю, что тогда ты мне ничего не сказала. Тебе было всего пятнадцать, многое было выше твоего понимания. И до тех пор, пока мы вновь не сошлись, я понимаю, почему ты продолжала скрывать от меня это обстоятельство, – переехала в Париж, мы больше не виделись, как бы ты могла мне сказать? Но мне становится непонятно, почему ты не рассказала мне все, когда мы возобновили встречи. Почему ты не сказала мне в те годы? Хочешь, я представлю тебе список случаев, когда ты могла бы все рассказать? Все эти мгновения до сих пор отчеканены в моей памяти, и ты уже была не девочкой, ты была женщиной с двумя детьми и готовилась к оформлению развода, ты могла это сделать тогда: отчего же не сделала? Почему ты заставляла меня думать, будто Джакомо бежит от меня, в то время как он сбегал от тебя?
Потом, когда все перепуталось – разводы, переезды, мы то вместе, то снова врозь все это время, – я снова начинаю понимать, почему ты мне ничего не сказала. Но, превеликий боже, когда мы снова начали переписку в то время, как умирали мои родители, и Джакомо снова появился на сцене, почему ты не сказала тогда, почему не написала? Или когда их не стало, и ты приехала на похороны мамы, и Джакомо был вместе с нами, и я даже отвозил вас обоих в аэропорт: почему ты ничего не сказала? Или тем же летом? Почему не сказала в те три дня, которые мы провели в Лондоне? Джакомо снова исчез, и меня это снова глубоко ранило. Почему не сказала в том роскошном номере отеля «Лэнгам», что он не приехал на похороны отца, поскольку боялся снова там встретить тебя? А в августе, когда ты вернулась с острова Кастелоризо и мы провели вместе остаток лета? Почему ничего не сказала, когда мы отправились вместе – ты и я – развеять в море, у Мулинелли, перемешанный прах матери и отца, и то, что с нами в то время не было Джакомо, разве не чудовищно? Почему ты не сказала мне тогда, когда на моторной лодке доктора Зильбермана мы развеяли прах родителей в час заката, что и Джакомо был влюблен в тебя? И что это было настоящей причиной его бегства? И в то время, как он не отвечал на имейлы, которые я из года в год упорно посылал ему в надежде, что он когда-нибудь меня простит, он переписывался с тобой по электронной почте? И почему после этого ты мне ничего не сказала при любом удобном случае, в Больгери, в августе, про все эти годы? Стоило лишь отвести меня в сторону, утром, как ты сделала вчера, и рассказать мне все то, о чем не рассказывала никогда.